Сказки северного взморья

На третий день Этхо окончательно освоился, перестал бояться князя, Зимку и ее мать, подружился с Мленной, Лаской и лисом Серебрушкой, попробовал медовые пряники, пирожки с яблоками и еще целую кучу невероятных вкусностей. А на пятый день - заскучал. - Мне точно еще нельзя вставать? - донимал он тетушку Лозу, которая меняла ему повязки. - Даже чуть-чуть, даже до окна? - Цыц! - возмущалась та, ловко сворачивая окровавленный бинт в тугую колбаску. - Беспутник, шаломыга непоседливая! Ишь, удумал. Хромым на всю жизнь остаться хочешь? Этхо не хотел. Но и лежать круглые сутки уже не мог. - Что ты вертишься?! - мигом уличала его тетушка Лоза. - Ложись на живот, поднимай сорочку! По утверждению тетушки Лозы и Мленны, у Этхо на спине были какие-то синяки, которые надо мазать. В первые дни это было больно, потом - сонно, потом интересно, но теперь даже намазывание синяков не могло развеять скуку. Приход Ласки вносил оживление. У нее всегда были свежие, пусть и малопонятные новости о жизни Городища. Ласка с разбегу плюхалась на кровать, разбрасывала поверх одеяла гостинцы – сладости или фрукты – и принималась болтать, тараторя так быстро, словно боялась лопнуть от невысказанных слов. - …Марушка рассказала, что их папа придумал им новую игру: помогать всем, чьи родные погибли во время набега. И они теперь по всему городу бегают с поручениями. Даже Акмешке помогают, хотя он не просит вовсе и не немощный. Но у него жены не стало, и деток нет, ему тоже тяжело, хоть виду не подаст. Марушка ему каждый день носит молоко. Она, страсть, какая добрая! Иной раз я бы кому врезала, а Марушка - ни за что! Мухи не обидит, умеет корову доить. Я тоже умею, но на меня коровы бодаются... Но даже Ласка на утро шестого дня всплеснула руками и вместо очередных новостей вопросила: - Этхо, чего ты опять такой кислый? Этхо вздохнул: - Скучно. Вставать нельзя, и делать нечего. Непоседливая Ласка прониклась как никто. Она наморщила лоб, сунула за щеку пряник и принялась думать. - В салки, палки и кулачки тебе играть нельзя, посуду чистить или горницу подметать - тоже, не побегаешь, не попрыгаешь, разве что за вышивание сесть, да только не мужское это дело... Не успел Этхо сказать, что согласен даже на загадочное вышивание, как Ласка остановилась на полуслове и спросила: - А чем ты у себя в стойбище обычно занимался? - Еду искал, - без раздумий ответил Этхо. - Еще за хозяином прибирался, к морю ходил, читал... Ласка так и подпрыгнула. - Здесь ты тоже можешь читать! У нас в библиотеке есть книги на морянском, на соромейском и на тахаимском немножко. Ты какие любишь? Я тебе принесу! У Этхо сладко замерло сердце, и он выпалил: - Неси все, что есть в библиотеке! Ласка вытаращила глаза. - Да ты столько не прочтешь! А я не утащу. - У вас такая большая библиотека? - восхитился Этхо и смело предположил: - Двадцать книг? - Больше! - задрала нос Ласка. - Тридцать? - Триста раз по тридцать! Да вся наша библиотека даже в эту горницу не влезет! Этхо попытался представить такое невероятное количество книг и почувствовал, что воображение ему отказывает. - Не бывает такого! - Не бывает?! - Ласка топнула ногой и поклялась: - Да чтоб у меня огонь в очаге треснул! Этхо был вынужден поверить, а Ласка продолжала его изумлять: - Ты что читать любишь? Есть книги про науку чисел, про природу и тотемов, про дальние страны, про звезды на небе, летописи, своды мудростей и порядков, песенники, сказки... - Сказки, - выдавил из себя Этхо, лишь бы прекратить бесконечный перечень. Но Ласка, похоже, решила его добить. - А какие сказки? Есть морянские, соромейские, тахаимские, про героев, про зверей, про быль и небыль, стихом и прозой, а еще легенды и присказки... Этхо взял себя в руки и принял независимый вид. - Принеси соромейские сказки про героев! - Они на соромейском писаны! - предупредила Ласка. - Я умею читать по-соромейски. - Правда? И ты понимал, чего на полу в сарае пишешь? - Понимал, конечно! Ласка сникла и с завистью вздохнула: - Вот бы мне так уметь писать по-соромейски: без ошибок... Этхо, а кто тебя научил? Тоже хозяин? - Нет, - Этхо машинально скомкал в кулаке край одеяла. - Один хороший человек. Он давно умер. Больше Ласка не спрашивала. Она научилась не спрашивать, если понимала, что Этхо не хочется о чем-то говорить. Ласка ушла и пропадала довольно долго: Этхо даже успел поспать. А вернулась с высокой стопкой разномастных книг. - Вот! - объявила она, складывая ношу на лавку. - Этого тебе на год хватит! Книг было одиннадцать. Этхо и не видал столько за раз. - Здесь четыре с соромейскими сказками про героев, - рассказывала Ласка, перебирая золоченые корешки, - две летописи и свод наших обычаев, песенник, легенды о тотемах, а еще книги про числа и природу. Я их не люблю, но меня угораздило наткнуться в библиотеке на дядьку Ойсо, и он велел тебе притащить. Так что скучные можешь не читать. Этхо не понимал, как книга может быть скучной, но на всякий случай кивнул. *** На восьмой день заскучала Ласка. - Зачем ты все время читаешь? - ворчала она, нетерпеливо болтая ногами и сердито заглядывая в лицо Этхо поверх книжных страниц. - Утром пришла - читаешь, днем - тоже, вечер близится - а ты по-прежнему. Даже не поговорить! - Говори, - пожал плечами Этхо, переворачивая страницу. - Ты же читаешь, меня не слушаешь! - Ласка спрыгнула с кровати и прошлась по горнице, пританцовывая на одной ножке. Подошла к лавке, где громоздились книги, провела пальцем по корешкам. - А чего ты их на две стопки разделил? Интересные и неинтересные? Этхо понял, что почитать спокойно ему не дадут, и поднял голову. - Нет, вон в той, поменьше - книги, которые я уже прочитал. - Уже?! - Ласка вытаращила глаза и пересчитала корешки. - Один, два, три... пять. Это же по книжке за полдня! Чего ты заливаешь, так быстро читать нельзя! - Можно! - Этхо фыркнул и задрал нос: точь-в-точь как сама Ласка. - А вот и нельзя, все ты врешь, и не читаешь, а только картинки смотришь! - Ласка схватила со стопки самую верхнюю книгу и раскрыла на середине. - Ну, о чем тут написано? - Прочти первые слова на странице. - Ну, допустим, «...И велик был тот курган...» Этхо прикрыл глаза, вспоминая. - ...И велик был тот курган, выше сосен столетних, до свода звезд яснооких, а чтобы объехать его кругом, надо было три дня и три ночи скакать по ходу солнца. Так пал ненавистный Ордухан и всё его войско. А Вермей Златоградский воротился домой с победою и зажег огонь солнечный во славу Сорома. - Ну и ну! - выдохнула Ласка и громко захлопнула книгу. - Ты наизусть учишь? - Я запоминаю всё, что прочел или увидел. - Вот так просто? Раз и готово? Ну и ну! А давно это с тобой? - Всю жизнь, - Этхо перевернул страницу. - Пока не попал к хозяину, даже не знал, что другие люди так не могут. Ласка заглянула ему в глаза, словно пытаясь понять, как в них все устроено. - Твой хозяин тобой гордился? Этхо поразмыслил. - Да, гордился. За мою способность ему давали много ценного. Ласка сморщила нос. Она уже составила собственное представление о писаре-толмаче. - Гордятся - это когда рады, что ты такой есть, а не когда за тебя дают ценное! Так что вовсе он тобой не гордился. И никто не гордился, - она еще больше насупилась, заправила за ухо выбившийся из косы вихор. - Но ты не грусти, на первое время мы с мамой можем тобой гордиться. Этхо, кивнул, принимая к сведению. Он часто соглашался с Лаской, которая рассказывала о тысяче вещей, без которых Этхо жил до сих пор, не подозревая, что они ему необходимы. Например, люди, которые тобою гордятся. Подушка под головой. Печеные яблоки на завтрак и похлебка на обед. Чистая одежда и каждодневное умывание. И, конечно, самое главное – мама. Уткнешься щекой в ее руку, закроешь глаза – и все тревоги бегут прочь. Утыкаться щекой тоже Ласка научила, глядя, как Этхо по первости робко трогал Мленну за краешек юбки. Вот и сейчас Ласка, сумевшая просидеть молча аж пару минут, склонила голову набок и строго спросила: - Этхо, почему ты такой нестриженный? Этхо недоуменно взъерошил чисто вымытую шевелюру. Он обрезал волосы совсем недавно: в начале весны. Сейчас светлая пушистая копна едва доходила ему до плеч. Конечно, Этхо видел, что, например, у князя волосы обрезаны ровно и коротко – по уши. Но не думал, что сам выглядит неправильно. - Ты нестриженный и лохматый, как стог прошлогоднего сена! – заявила Ласка. – Так нельзя! - Хорошо, - вздохнул Этхо. – Давай нож, я отрежу, сколько нужно. - Ножом?! – Ласка всплеснула руками и вскочила с кровати. – Ты ужасно дремучий: стригут ножницами, ровненько, кругленько, чтобы, когда горшок на голову надеваешь, ни единого лишнего волоска не торчало! - Ласка, - осторожно уточнил Этхо, - а зачем надевать на голову горшок? - Ну, не горшок, - замялась Ласка, - а ратный шлем. Но стригут все равно не под шлем, а под горшок! - Но я и шлема никогда не носил… - Чего ты со мной споришь? – Ласка топнула ногой. – Говорят тебе, как надо, а ты заладил: «зачем» да «почему». Этхо вспомнил, как она долго и упорно кормила его с ложечки. Наверное, у морян так принято – стричь не самому себя, а чтобы кто-то. - Хорошо, стриги. - Вот, сразу бы так! – обрадовалась Ласка, захлопала в ладоши и куда-то убежала. Этхо успел прочесть еще полторы страницы, когда она вернулась: с полотенцем через плечо и большим горшком в руках. Из горшка торчали кольца ножниц. - Откладывай книгу, - принялась командовать Ласка. – Совсем откладывай. Садись прямо. Нет, вот так, ближе к свету. Не сутулься, а то криво получится! Она торжественно положила ножницы на одеяло, перевернула горшок вверх донышком и занесла над Этхо. Он инстинктивно втянул голову в плечи. - Ты же говорила, что горшки на голове у вас не носят… - Не носят, - согласилась Ласка, - но подстричь-то надо ровненько! Вот обрежу все, что выглядывает из-под обода, и будет аккуратно. Да чего ты трусишь, так все делают! Мама, правда, и без горшка умеет… - Может, ее позвать? – Этхо по-прежнему восхищался Ласкиной кипучей энергией, но уже начал замечать, что княжну частенько заносит. - Вот еще! – Ласка нахлобучила ему горшок ниже бровей, закрыв уши, поэтому ее голос стал звучать гулко. – Я же так никогда не научусь! Искренность подкупала, и больше Этхо не протестовал. - Держи горшок на границе ушей, - распоряжалась Ласка. – Только ровно держи, а то он почему-то проваливается… - Может, поменьше надо было взять? – Этхо стиснул глиняные ручки. Ладони мгновенно вспотели и заскользили. - Ну-у… - замялась Ласка, которая ненавидела признавать свою неправоту. – В другой раз возьму! У шеи бойко защелкали прохладные ножницы, прядки волос щекотно посыпались за шиворот. Такие сложные механизмы у хасажан были не в ходу. Волосы и бороды по надобности отрезали ножом. Этхо видел ножницы не на картинке всего третий раз в жизни, поэтому настороженно прислушивался. Так и ходят вдоль загривка, порой звякая о стенку горшка. Судя по звуку, Ласка увлеклась настолько, что заодно кусочек уха может отхватить. На всякий случай Этхо сдвинул горшок пониже, чтобы толстый глиняный обод защитил мочки. - Не вертись! – тут же прикрикнула Ласка. – И горшок не верти, криво же получится! Дай сюда… Она принялась поправлять горшок, Этхо чуть ослабил хватку, ручки выскользнули из мокрых ладоней, и горшок свалился ниже, коснувшись ободом плеч. Дно больно ударилось о макушку, из глаз брызнули слезы. Даже не видя Ласку, Этхо знал, что сейчас она широко всплеснула руками и подпрыгнула на месте. - Ну вот, что ты наделал! Поднимай его обратно вверх. Этхо покорно взялся за скользкие ручки… и понял, что выше челюсти горшок не идет. - Ты чего застыл? – спросила Ласка снаружи. - Я не застыл, - Этхо еще раз, изо всех сил, до боли потянул горшок вверх, но ничего не добился. – Я застрял. - Как застрял?! – Ласка дернула несчастную посудину так, что Этхо взвыл. – Ой… извини. А чего теперь-то? В горшке было темно и вкусно пахло топленым маслом. Этхо слышал, как Ласка расхаживает около кровати взад-вперед. Остановилась. Наверное, что-то придумала. - Сейчас я сбегаю за поленом и спасу тебя! Этхо красочно представил, как этим поленом Ласка вместе с горшком сносит его голову. - Лучше я так похожу. - А вдруг ты есть захочешь? А вдруг уже хочешь? Этхо, разумеется, почувствовал, что ужасно голоден. И книги... Как же теперь читать? - Эй, - Ласка встревоженно постучала по горшку. – Как ты себя чувствуешь? - Здесь эхо… Шишка будет: донышко больно твердое, а я в него макушкой… - А не задыхаешься? - Нет, вон какая щель между шеей и горлышком. Только не видать ничего. Где подушка, я лечь хочу… - Теперь я всюду буду водить тебя за руку, как слепого, - решила Ласка, помогая Этхо отыскать подушку. – А еще надо придумать, как тебя через горшок кормить. Ой, погоди, тут волосы выбиваются, давай пока состригу!.. - Не надо, - попытавшись устроиться на подушке, Этхо понял, что голове больше не мягко, и в целом ощущения дурацкие. – Давай лучше подумаем, как меня отсюда достать. - Совсем ничего в голову не идет, - Ласка сокрушенно пыхтела. – О, а может, тебе шею намылить? Только это в баню надо идти! Дорогу до бани Этхо уже знал. Князь несколько раз относил его туда на руках, потому что вставать строго-настрого запрещалось. - Тогда придется звать твоего отца. - Вот еще! – Ласка нетерпеливо заерзала юбкой по одеялу. – Папе и маме ни слова! - Но они все равно заметят. - А если ты с головой под одеяло залезешь… Нет, не годится. Этхо! – Ласка вскрикнула так, что горшок зазвенел. – Я придумала! Надо позвать Ратинека! - Твоего брата? - Да! Он такой умный, ему целых шестнадцать лет, он наверняка чего-нибудь придумает и родителям не скажет. Верное средство! - Зови, - согласился Этхо. По рассказам он успел понять, что неведомый Ратинек постоянно помогает Ласке выпутываться из переделок, в которые та влипает из-за своей непоседливости. …Горшок искажал звуки, но с первых слов пришедшего на помощь Ратинека Этхо понял, что по характеру брат и сестра совершенно не похожи. Ратинек не стал ни хлопать в ладоши, ни подпрыгивать, ни тараторить без умолку. Этхо почувствовал, как горшка коснулась широкая ладонь, а потом спокойный голос осведомился: - Ну и зачем? - Я хотела его подстричь, ножницы вот, - Ласка говорила виновато. - Ножницы. Угу. А горшок зачем? - Чтобы ровненько! - А маму позвать никак? – уточнил Ратинек тоном бесконечно взрослого и разумного человека. Этхо он уже нравился. - Я… ну… - Ласка сердито шмыгнула носом. – Ты бы лучше помог! - Я-то помогу, - Ратинек фыркнул и принялся осторожно ощупывать Этхо за шею. – А вот твой хасажонок от тебя удерет. Обратно в лес, пучеглазиков считать. Потому что ни один пучеглазик не умучает человека так, как ты. Ну, чего стоишь, косы дыбом? Беги на кухню, неси масло. - Много? - Да уж не ложку, а целую плошку. А лучше весь кувшинчик. Ну-ка, хасажонок, обхвати меня за шею, я тебя на лавку перенесу. А то зальем тебе маслом постель. Э, да ты худой, как цыпленок… У Этхо сложилось впечатление, что Ратинек регулярно снимает с кого-нибудь горшки. Раз – Ласка принесла масло, а он сам сидит на лавке. Два – шея и горшок густо намаслены, Ратинек встал сзади и схватился покрепче за ручки. Три – рывок, еще один, уши хрустнули, но остались на месте, а горшок высоко над головой, у Ратинека в руках. - Ура-а! – громче всех обрадовалась Ласка. – Получилось! Этхо, миленький, ты как? Этхо осторожно тронул себя за ноющие уши. - Живой… - Ну и видок у тебя, - фыркнул за спиной Ратинек, ставя горшок на стол. – Как у Серебрушки, когда он морду в кувшин со сливками сунул, а вытащить без нас с отцом не смог. Этот голос, больше не искаженный глиняным эхом, показался Этхо знакомым. Он обернулся, да так и застыл. Перед ним стоял тот самый морянский воин, зеленоглазый и рыжеволосый, взрослый, страшный и без усов. Не тот, что стрелял в него, и не тот, что бил из-за оберега, а третий. Этхо с удивлением отметил, что внешне Ласка и Ратинек очень похожи, а еще Ратинек – вылитый Статко. И как он не сообразил прежде? И что же теперь?.. - Ну, здравствуй, хасажонок, - по-доброму усмехнулся Ратинек и первым протянул руку. *** Поначалу Ратинек называл Этхо хасажонком, а Этхо его опасался. Потом выяснилось, что беседовать с Ратинеком так же легко, как с Лаской, и так же интересно, как со Статко. У них совпадали предпочтения в книгах, и Ратинек притащил для Этхо из библиотеки еще целую кучу. Через несколько дней знакомства Этхо проникся восхищением к Ратинеку настолько, насколько вообще может мальчишка в тринадцать лет восхищаться старшим товарищем – сильным, смелым, знающим, кажется, все на свете. Ратинек мог по памяти начертить всю карту Северного Взморья вместе с Соромейскими горами и островом Зеленого Змея, подробно рассказать об устройстве корабля дальнего плавания и способах определять дорогу по звездам. Он умел делать свистульки из стручков акации, лодочки из коры, а еще - тонких берестяных журавликов, которые летали по воздуху, если правильно их запустить. Однажды Ратинек показал Этхо, как ножом вырезать фигурки из деревянных чурок, и с тех пор тетушка Лоза бесконечно ругалась, вытряхивая из постели опилки. Этхо вырезал краба, хасажанский шалаш, Ласку и лиса Серебрушку. Все они вышли на одно лицо, особенно шалаш, на неровной поверхности которого четко проступали контуры, похожие на насупленные брови. Фигурки у Этхо не слишком получались, зато процесс приносил истинное удовольствие. На пятый день они стали называть друг друга братьями и тайком от Ласки (ибо не женское это дело!) скрепили узы дружбы на крови. Но Ласка все равно откуда-то узнала, долго ревела от обиды, и ради нее тайную церемонию пришлось повторить. Осень разгоралась все ярче – Городище за окном сменило зеленое платье, запестрело золотым, багряным. Этхо перестали мазать спину, реже меняли повязки на ноге и разрешали ненадолго вставать. Как-то раз Этхо обмолвился, что ему совсем не хочется уходить из Городища, и Ласка набросилась на него с кулаками, оскорбленная, что у него водятся мысли об уходе. Ратинек подтвердил, что жизнь Этхо среди морян – дело решенное. Однажды утром, после завтрака, Этхо в одиночестве читал очередную книгу о славных соромеях, а Серебрушка, свернувшись клубочком у него в ногах, попискивал и пощелкивал во сне. Вдруг за дверью раздались тяжелые шаги. За эти недели Этхо научился распознавать по шагам всех знакомых: размеренная поступь князя Статко, легкое поскрипывание досок под ногами мамы-Мленны, шарканье тетушки Лозы, чеканные шаги ее воинственной дочери Зимки, быстрые и отрывистые – Ратинека, шелест юбок Ласки и даже цокот Серебрушкиных когтей. Эти шаги звучали незнакомо. Этхо закрыл книгу и насторожился как раз в тот момент, когда дверь медленно открылась, и на пороге явился могучий морянин Цвейко, чей кулак когда-то отправил Этхо в беспамятство. Даже без кольчуги, в длинной синей рубахе, подпоясанной кушаком, Цвейко выглядел внушительно. Словно два Ратинека. Нет, даже три. Да как бы не покрупнее князя… Ратинек рассказывал, что они с Цвейко друзья, но, во-первых, Этхо был сейчас один, во-вторых с Цвейко они в первый и последний раз виделись при известных обстоятельствах, в-третьих, за поясом Цвейко был кинжал, а в руках – ножны с мечом. - Ты не бойся меня, - низким голосом проговорил Цвейко, когда Этхо уже был готов запустить в него книгой потяжелее, а сам сигануть не то под кровать, не то в окно. – Я поговорить пришел. Войти можно? Этхо молча кивнул. Как же, запретишь такому… Неспешно, словно стесняясь, Цвейко прошел в комнату, свободной рукой легко пододвинул к кровати тяжелую лавку и сел, так и не выпустив меча. Серебрушка дернул ухом, приоткрыл один глаз и снова уснул. Цвейко немного поерзал, повздыхал. - По-хорошему, мне раньше надо было прийти. Да я все медлил… То совестно, то неловко… Этхо старался дышать ровно, чтобы сердце не колотилось как бешеное. Но после слов Цвейко он так удивился, что затаил дыхание вовсе: ему – этому огромному, могучему и страшному – совестно? Неловко? Из-за чего?! Цвейко снова поерзал и продолжил: - Ты не подумай, Этхо, что я злыдень какой неблагодарный. Я ж тебе до погребального костра обязан. Больше, чем жизнь, мне спас. Вот и Ратинек говорил: иди, иди. А мне в глаза твои стыдно посмотреть. Ведь я тебя так прибил, не зашиб едва, когда должен был в ноги кланяться. Этхо уже ничего не понимал. Ему было неуютно наедине с Цвейко, да еще тот говорил такое, что отказывалось укладываться в голове. - Словом, - Цвейко выдохнул. – Этхо, прошу у тебя прощения за все плохое, что ты от меня видел. Пожалуйста, не держи на меня зла. И освети тебя солнце за то, что ты спас мою Золотёну и троих детишек. Слов таких нет, чтоб выразить мою благодарность и вину перед тобой – должник я твой навеки. Этхо привык, что такие могучие воины только раздают затрещины, а извиняться или любить кого-то больше жизни вовсе не умеют. Он насмотрелся на хасажан из стойбища, которые, состязаясь в силе, протыкали кольями по несколько рабынь за раз. Цвейко был грозен в их первую встречу, и иного Этхо не мог от него ждать. А теперь Цвейко виновато клонил голову и извинялся. Этхо стало жутко. Рушились его представления о жизни. - Я не с пустыми руками, - Цвейко достал из-за пазухи знакомый оберег-капельку и бережно положил на одеяло. – Это от Золотёны. Она все время у Ратинека о тебе справляется. Не будь так занята с детьми – давно навестила бы. И ты, как выздоровеешь, приходи в наш дом. Почетнее тебя у нас гостя нет и не будет. А это от меня, - он приподнял ножны, потянул за рукоять, и на открывшемся клинке ярко блеснул солнечный луч. – Я оружейник. Как отец мой, как дед. Мечи кую, ножи, щиты, плету кольчуги. Я от Золотёны сына ждал, как тотем нам предсказывал. Меч сделал из лучшей стали. Да только сыновей у меня двое, и когда еще для меча подрастут. Этот – не для них. Для тебя, выходит. Он и по руке тебе подойдет, и по росту. Легкий, тонкий, как ты. С таким мечом тебе ни один враг не будет страшен. - Не нужно мне ничего от тебя, - прошептал Этхо, - ни меча, ни оберега, ни… ни хлеба… Цвейко помрачнел, словно грозовая туча наползла. Наверное, тоже вспомнил румяный каравай в грязи. Этхо зажмурился, ожидая, что Цвейко ударит его с досады. Но удара не было. - Видать, крепко я тебя обидел, - тихо, совсем не грозно проговорил Цвейко. – И напугал. Дрожишь, как лист на ветру. Видать, часто били тебя те, кто сильнее. А ты и слова им сказать не мог. Этхо ошеломленно поднял на него глаза. Цвейко продолжал: - Сильный человек – он не только за себя в ответе. Он опора слабым, защита женщинам, пример для детей. А если начинает кулаки распускать попусту – оторванный он хвост, корка плесневелая. Ты, Этхо, среди хвостов и корок вырос, а сильных людей не видал. Книжка, вот, у тебя. Разве есть там хоть один герой, который будет драться попусту, женщин кольями протыкать? Да, - заметил Цвейко его взгляд, – знаю я эту хасажанскую повадку. И по его тону ясно читалось, что уж этих хасажан он не пощадит и прощения у них просить не будет. - Оберег тебе не я подарил, а Золотёна, - сказал между тем Цвейко. – И от подарка своего она не отказывается. Твой он по праву, никто не отнимет. Этхо осторожно взял поблескивающую «капельку» лунного камня. Она сразу потеплела в ладонях, а Серебрушка сладко заворочался. - Меч от чистого сердца тебе дарю, - Цвейко вогнал клинок в ножны и тоже положил на одеяло. – Три месяца его делал, всего себя вложил, сколько меня тогда было. Прошу тебя, Этхо, прости, не бойся, прими подарок. - Я не боюсь, - тихо сказал Этхо и вдруг осознал, что говорит правду. Цвейко перестал быть страшным. – Но на что он мне? Я никогда меча не держал, управляться с ним не умею… - Так я тебя научу, - тут же нашел выход Цвейко. – Наука нехитрая, если ловкостью и разумом не обделен. - Научишь? – Этхо разинул рот. – Меня? Цвейко улыбнулся. Тепло, лучисто. Таких добрых улыбок Этхо ни у кого прежде не видел. - А что б не научить? Ты мальчишка смышленый, глаза у тебя ясные. Сразу видно, науку мою никогда в дурное дело не обратишь. Тебе сколько лет, одиннадцать? - Тринадцать, - от волнения Этхо даже назвал настоящий возраст. – Честно! - Верю, - кивнул Цвейко. – Ничего, откормишься еще, могучим героем вырастешь. И Этхо подумал, что еще никогда в жизни не был настолько счастлив. *** …В один из погожих осенних дней они сидели все вместе: Этхо, у которого с ноги только что сняли часть бинтов, оставив тонкую повязку; Ласка, Ратинек, Цвейко и даже забежавшая ненадолго Зимка. Они ели пирожки с брусникой, Этхо по памяти рассказывал недавно прочитанную сказку, очень интересную и забавную. Все громко смеялись, было тепло и радостно, а дверь комнаты – гостеприимно распахнута, потому что обещал зайти Хладей, тоже извиниться перед Этхо и заодно с ним познакомиться. Этхо нетерпеливо поглядывал в коридор. Он помнил лицо Хладея до мельчайшей черточки – как всех людей, кого когда-либо видел. Но было интересно взглянуть на это лицо в другом настроении, без страха. По коридору раздались шаги, зазвучали голоса. Один принадлежал Статко, второй показался Этхо смутно знакомым. Князь и его собеседник приостановились напротив открытой двери, обсуждая какие-то непонятные дела о погоде и севе зерна. Этхо во все глаза уставился на человека, которого тоже запомнил отчетливо, но за прошедшее время успел убедить себя, что видел во сне. Статко беседовал с тем сивым неприятным морянином, который темной ночью в этом же коридоре предлагал Этхо свободу в обмен на поджог и убийство. При свете дня морянин выглядел таким же угрюмым, а выражение прищуренных глаз невозможно было разобрать. Посреди дружеской теплоты Этхо обдало волной холода. - Ты чего замолчал? – тут же призвала к ответу Ласка. - Кто это, рядом с твоим отцом? – шепнул Этхо, не в силах отвести взгляд от человека, который подбивал его убить князя, а теперь преспокойно с этим князем разговаривает. - Так дядька Ойсо, я же рассказывала про него! Ну, что там дальше в сказке было?.. Неожиданно Ойсо повернул голову и пристально посмотрел на Этхо.