Я грешен, падре

      Новое воскресенье началось, как обычно, с перезвона колоколов и людей, постепенно занимающих скамьи в зале. — А если бы кто согрешил, то мы имеем ходатая пред Отцом, Иисуса Христа, праведника: и Он есть умилостивление за грехи наши… Привычные фразы гладко сходили с языка преподобного Санчеза, пока он, стоя за кафедрой, обозревал собравшуюся паству цепким взглядом проницательного человека. В такие моменты он упивался ощущением того, как держит чужое внимание (и души, если уж на то пошло) в своих руках… В их маленьком городке нетрудно было знать все и обо всех. Порой у человека бывает написано буквально на лбу все, что только можно и нельзя, нужно лишь уметь это прочесть… Семейство Смитов Рик, конечно же, знал давно, и хоть пожертвования они вносили исправно, все остальное в их духовной жизни оставляло желать лучшего. Старшая дочь играла с тщательно запрятанным телефоном, мало обращая внимания на происходящее вокруг; отец, хоть и явно пытался создавать себе воодушевленный имидж, был недалек от того, чтобы заснуть и, кажется, вообще большим умом не отличался; мать сидела с поджатыми губами и скрестив руки на груди — определенно циничная материалистка, для которой слово Божье — все равно, что пустой звук и в церковь она ходит только потому, что обязывают неписаные приличия, и лишь на сыне этой семьи стоило остановиться. Как там его зовут — Мортимер? Обычный подросток, маленький, тощий, заикающийся и неуверенный в себе, не подающий никакого голоса, и лишь его сухо блестящие глаза неотрывно следили за Риком, улавливая, наверное, каждое движение священника. А на фразе про умилостивление за грехи он и вовсе приподнялся, расправив плечи… Когда их взгляды встретились, мальчик отвернулся слишком быстро, сжав руки на коленях и неловко заёрзав, весь его задор тут же куда-то делся. Интересно… Рик еле сдержал хищную улыбку, поправляя воротничок и стараясь не показывать, что он учуял грех, точно акула кровь. — Аминь. — Аминь, — нестройно откликнулась толпа, мистер Голденфольд уже нетерпеливо подпрыгивал на месте, шурша купюрой для пожертвований, но мысли мужчины были уже где-то далеко… Например, в исповедальне.

***

      Он знал, он знал, что так и случится. Иногда люди все-таки слишком предсказуемы в своих действиях. Деревянная решетка, отделяющая его от Морти Смита, тусклый свет лампы да тишина — они огородились от всего остального мира, чтобы совершить таинство. Чтобы обнажить чью-то грешную душу, чтобы вытащить наружу все скрытые от посторонних глаз дурные мысли… — Это все, дитя мое? — Н-нет, — тяжело вздохнул юнец, опуская голову. — Честно говоря… Честно говоря, за мной есть один грех, о котором д-даже страшно сказать… Как любит эта молодежь драматизировать. Честно говоря, Рик не верил, что в таком возрасте можно нажить иные грехи, кроме повседневных в виде вранья, излишней импульсивности или недостаточного прилежания в учебе, в которых Морти уже покаялся, но, не подав виду, он сказал успокаивающе: — Не бойся. Любую твою тайну я не выдам даже под страхом смертной казни, и, кроме того, перед лицом Господа нужно быть предельно честным… Снова вздохи, и снова неловкое ёрзанье. Язык он, что ли, проглотил? В конце концов, не один человек ведь сегодня в очереди на исповедь… — Ну же, дитя мое, покайся. Что тебя тревожит? Что не дает спокойно жить? Честно говоря, преподобный Санчез ожидал всего, что угодно, но только не этого. — Ох, падре, я так грешен, я… Такого не случалось за все семьдесят лет его жизни. И лучше бы не случалось еще лет сто. — Я… — Ты?.. Пути господни воистину, мать их так, неисповедимы, и одна только фраза, сказанная срывающимся голосом какого-то безусого мальчишки, разделила его жизнь на "до" и "после". — Падре, я… Я грешен в том, что… Окончательно и бесповоротно. — Я люблю вас…