Я грешен, падре

      Небо с утра было пасмурным, и дул холодный ветер. Посмотрев на экран, где высветилось время, Морти с усталым вздохом убрал телефон обратно в карман — он должен сейчас быть на втором уроке, но… Нахуй школу, в пизду, ко всем преисподним, ведь ему уже абсолютно все равно. Мало было вокресной школы, он и в обычной-то теперь не появлялся, даже понимая, к каким проблемам это приведет рано или поздно — пошло оно все! Даже предки начали беспокоиться, отмечая его бледность, упавший аппетит и вечно красные глаза, но Морти каждый раз находил отмазки, ведь как объяснишь им то, что с ним произошло? Он так до сих пор и не понял, за что с ним так обошлись. Когда преподобный объявил, что хочет расстаться, его будто оглушило. Не было никаких эмоций, кроме душащей пустоты, и он смог спросить лишь только: — Почему? — но не услышал толкового ответа, этот мудак в рясе отделался уклончивыми "так надо" и "так будет лучше", а потом, будто издеваясь, еще и подбросил его до дома… Выходя из машины, парень даже умудрился поблагодарить падре заплетающимся языком, поднялся к себе на деревянных, негнущихся ногах, закрыл дверь, и… и вот тут его прорвало. Проревел он, наверное, часа три без остановки, пока подушка не стала мокрой, пока не закончились силы и глаза не опухли так, как будто его покусали пчёлы. Так надо? Так будет лучше? Морти в жизни не слышал большего вранья! Он так и не нашел в себе сил избавиться от подаренных чёток, хотя собирался, и просто закинул их куда подальше в шкаф, под груду одежды, которую уже давно не носил. Дико хотелось спать — в последнее время его одолевала жуткая бессоница, и, зевнув, Морти плотнее натянул на уши капюшон темной толстовки, спасаясь от пронизывающего холода. Он остался один на один с собой, но отлично понимал, что ни за что на свете не сможет исповедовать свои грехи кому-либо еще. Далекий перезвон колоколов заставил Морти зажмуриться до боли, и непрошеные слезы начали щипать глаза. И это тоже в пизду — он уже устал плакать. Устал шататься по пустым улицам, делая вид, что ходит в школу, устал, устал, устал…       Морти остановился, заложив руки в карманы и глядя на плещущиеся волны местной реки. До чего же все бессмысленно. На другой стороне есть зал игровых автоматов. Можно порубиться в аркады в компании таких же прогульщиков, или пойти посидеть в парке, или… Мелочь соблазнительно гремела в кармане, но мысли об автоматах заняли мальчика совсем ненадолго. Откровенно говоря, ему не так уж и хотелось развлекаться — настроение было паршивым, будто кошки в рот насрали. Перила моста были очень холодными. Вцепившись в них до такой степени, что побелели пальцы, Морти уставился стеклянным взглядом вниз, на серую ленту реки. Капюшон сдуло с его головы, но он даже не обратил внимания. Его вдруг охватило странное, какое-то ненормальное спокойствие, и все в голове встало на свои места. Сняв рюкзак, он положил его на землю, а сам перекинул ногу через парапет. Потом вторую и, все еще держась за перила, застыл на тонкой полоске железа, отделяющей жизнь от смерти… Ветер шумел в ушах Морти, бил в лицо, трепал волосы. Посмотрев вниз в последний раз, он вдохнул полной грудью, зажмурился и уже оторвал одну руку от перил, как вдруг… Знакомое до боли дребезжание раздалось за спиной, и взвизгнули тормоза. Морти боялся повернуться, боялся поверить в это, но… — Не шевелись! Да быть не может. Наверное, пути Господни неисповедимы еще больше, чем можно было бы представить! Крепкие руки подхватили его под мышками, падре без малейших усилий поднял его и поставил обратно на мост — и тут же, схватив за грудки, встряхнул так, что лязгнули зубы… — Идиот! — прорычал падре, от души залепив Морти пощечину. — Что ты творишь?! Не смей этого делать больше никогда, даже думать забудь, ты меня слышишь?! Это уже было слишком. Морти устал плакать — но вот опять… — П-пошел ты, — всхлипнул он, зажимая горящую от удара щеку. — Т-тебе-то какая разница? И м-мне… мне уже н-на все плевать, и-и… и на то, что самоубийство — г-грех, и-и вообще на все… И на тебя тоже! Из-за слез все вокруг стало мутным, ветер только крепчал, заставляя черную рясу Рика подниматься за его спиной, как вампирский плащ, знакомый запах ладана щекотал нос, и выносить это не было никаких сил… — Так. Юноша смог лишь удивленно икнуть, увидев, как Рик поднимает его рюкзак с земли и относит в свою машину. И панически закричать, когда очередь дошла до него самого… — Пусти! — верещал он, пытаясь вырвать свою руку из руки священника. — Я н-не хочу никуда с тобой ехать, т-ты, старый, мерзкий, вонючий!.. Но слушать его никто не стал.

***

      Дождь все усиливался, и воздух пах сырой листвой. Под потолком горела тусклая лампочка, от стоящего на походной плитке чайника поднимался пар. Рик несколько оживил свою хижину, организовал искусственную шкуру медведя на полу, стол, пару стульев и некоторую посуду, и теперь тут стало более-менее сносно. Чертов засранец доставил ему немало проблем, брыкался и переругивался всю дорогу, но теперь, слава богу, затих и с надутым видом пил чай из железной кружки. Они оба молчали — а что тут можно сказать? Рик надеялся, что станет легче. Правда надеялся. Но стало только хуже… — Почему ты меня бросил? Вид Морти ему совсем не нравился — эти круги под глазами, эти впавшие щеки… И как объяснить ему причины, не доставляя еще худшей боли?! — А разве это не очевидно, Морти? — ответил мужчина с горьким смешком. — Потому что ты еще слишком мал. Потому что… потому что у тебя еще вся жизнь впереди, и тебе нужен кто-то получше семидесятилетнего старика… — Нужен, — повторил Морти, все сильнее хмурясь. — Значит, ты решил все за меня? Решил, что мне нужно, а что нет?.. Эмалированное дно кружки ударилось о столешницу, и немного чая пролилось за край. Рик никак не был готов к этому. К тому, с каким отчаянием Морти, рванув его за грудки, вцепится в губы жадным поцелуем… — Нет! Он нашел в себе силы оттолкнуть паршивца и, вытирая рот рукавом, с грохотом отодвинул стул. — Кажется, ты не в себе, Мортимер, — падре пытался говорить спокойно, хотя внутри все так и кипело. — По-моему, я выразился вполне ясно! То, что происходило между нами, было ошибкой, и я не позволю еще раз… — Ошибкой? Кажется, это слово задело парня больше всех остальных вместе взятых. — Ошибкой, значит, — во взгляде Морти загорелся нехороший огонек. — Ты сам веришь в то, что говоришь? — Верю, — соврал он, не моргнув и глазом. — Не собираешься больше со мной встречаться? — Не собираюсь. Все это вело их обоих куда-то не туда, под ногами будто медленно открывалась пропасть — и преподобный Санчез даже почти не удивился, когда юноша, сняв толстовку, кинул ее ему в руки. — Зачем мне это? От толстовки чувствовалось тепло тела, и он поспешил бросить ее на стул, а Морти, ничего не говоря, медленно опустился на медвежью шкуру, широко расставив ноги. Провел кончиками пальцев от живота к груди, задирая желтую майку, с томным вздохом дотронулся до твердеющих сосков и, расстегивая ширинку, коснулся себя внизу… — Что. Ты. Делаешь? На скулах падре заиграли желваки. — Я? — Морти лишь невинно посмотрел на него снизу вверх, хлопая глазками. — Я просто исповедуюсь, святой отец… Н-не хотите присоединиться? — Не хочу. Прекрати сейчас же этот балаган! Отведи взгляд. Отведи, старый ты дурень. Но у Рика не получалось — застыв как истукан, он мог лишь смотреть, как выделывается бесстыжий мальчишка, понимая, что все, что только могло пойти по пизде, прямо сейчас идет по пизде… Без этого гаденыша он задыхался еще больше, чем с ним, и все попытки не думать о нем, забыть, плюнуть никуда не привели. Он в жизни так не бухал, как после этого гребаного расставания! До чего же тошно. До чего же противно от самого себя. От того, что он не может победить иррациональную привязанность, как бы ни старался… — Не играй со мной, детка, — он сжал кулаки до такой степени, что ногти больно впились в ладони. — Иначе я надеру твою мелкую задницу так, что сам Господь Бог на Небесах услышит твои мольбы о пощаде… Но угроза была воспринята совсем не так, как хотелось бы. Вместо того, чтобы прекратить эти жалкие попытки его соблазнить, Морти лишь перекатился на живот, встал на четвереньки и, вильнув бедрами, прошептал: — Так давай же, — и легонько хлопнул себя по мягкому месту. — Я очень п-плохо себя вел, святой отец…       Все. Это был финиш. Что-то в Санчезе оборвалось и в одночасье рухнуло в бездну, а все убеждения о правильном и запретном отправились прямиком нахуй. Он должен был исполнить свой долг. — Ты грешен, Мортимер? Ты г-грешен?.. До чего же ему стало наплевать. Наплевать, если впереди их ждет одно лишь разочарование, наплевать, если завтра Морти кинет его и уедет в свой сраный колледж, и даже если он сам откинется от старости… Все, что только имеет значение в этом абсурдном жестоком бытие — так это короткий момент счастья, за который ты хватаешься изо всех сил и не желаешь отпускать. — Д-да, — тихо скулил под ним Морти, обвивая руками шею преподобного. — Я грешен, п-падре, я… я грешнее всех н-на свете… Когда понимаешь, что ничто не имеет значения, Вселенная падает тебе в руки. Быть может, этот выбор был и неправильным, и порочным, и высшей степени возмутительным, но какая разница, в самом-то деле? Важным было только то, что Рик заставил Морти стонать так, что Бог на своих облаках точно услышал и позавидовал. Потом может случиться все, что угодно — главное, что они счастливы прямо сейчас. Да, прямо здесь и сейчас, лежа голыми в покосившейся хижине на фальшивой шкуре медведя под нескончаемый шум дождя, и, устало зарываясь носом в растрепанные волосы маленького грешника, святой отец осознал кое-что очень важное — то, что он сам, наверное, грешен ничуть не меньше… И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.