Я грешен, падре

      Просто возмутительно. Рик старался до поры до времени не обращать внимания на это безобразие, но на самом деле его взгляд то и дело останавливался на растрепанной каштановой макушке. Только ее, собственно, он и видел, потому что маленький паршивец посмел заснуть на его лекции о десяти заповедях. — Смит! — наконец, не выдержал он, и другие дети с перешептываниями начали оглядываться на Морти. — Смит, очнись! — Ой, — парень подпрыгнул на месте, покраснев как рак, и опустил голову пониже. — П-простите, святой отец!.. Рик уж хотел было заставить его повторить то, что только что говорил сам, но сжалился. — Ребята, я бы попросил вас, — он хлопнул линейкой по ладони, — проявить больше собранности… Продолжим, на чем я остановился? Пацан, вздрогнув от звука удара, затих, стараясь не попадаться ему на глаза, тише воды — ниже травы, но от взгляда Божьего не укроется ничего… А хотя, какой он, к черту, посланник, какой, нахуй, святой отец. Да по нему вообще тюрьма плачет! Ему бы быть межгалактическим террористом. Отстреливать мутантов на далеких планетах, бухать и кутить, но увы и ах, мечты не сбываются…       Только одно удовольствие ему и оставалось — то, что после занятий, и оно чем дальше, тем чаще отдавало чем-то гадким в глубине души. Почему ему было все равно раньше — и почему не все равно теперь? Но спираль греха закрутилась уже давно, не давая и шанса вырваться, и преподобный уже не мог это оставить просто так. Не мог просто взять и отпустить маленького грешника с миром… — Я… я п-просто не выспался этой ночью, я-я н-не хотел, честно, Р-рик! Двери закрыты, окна занавешены — никто, хоть сильные мира сего, хоть сам дьявол, не могли помешать им провести ритуал. — Быть таким неорганизованным — очень плохо, Мортимер, — сказал он наставительно, держа голову юноши в своих ладонях. — Ты согрешил? — Д-да, я согрешил, святой отец… — Тогда помолимся же, — он надавил на острые плечи, обтянутые желтой футболкой, и Морти послушно опустился на колени. — Тебе нужно как следует причаститься… Как же слаб человек. Слаб, и подвержен искушениям, и совсем не может устоять перед плотскими удовольствиями… Сдержать стон казалось почти невозможным. Он стоял в пустом классе с задранной сутаной и расстегнутыми брюками, демонстрируя всему миру, какими большими свисающими яйцами одарил его Господь, но видел все это только один человек, которого, кажется, подобное зрелище не смущало вовсе. Морти смотрел на него снизу вверх, хлопая пушистыми ресницами, работал языком, брал в рот, насколько хватало сил, морщась от упирающейся в нёбо головки — глупая маленькая мышка, да и только… Но Рик не мог остановиться, даже понимая это. Он просто глухо порыкивал, запуская пальцы в мягкие кудри, нажимал Морти на затылок, заставляя принять глубже, пока не захотел большего. — Хватит, — прошептал он, потрепав мальчика по щеке. — Думаю, нам стоит помолиться сильнее… Морти сделал все, как сказал преподобный — лег животом на учительский стол, стянул штаны вместе с бельем и замер, вздрагивая от каждого прикосновения к своим сокровенным местам. — П-падре!.. — Тшшш, — закрыв ему рот одной рукой, Санчез работал другой внизу, лаская небольшой подростковый член и поджатые яички. — Я вижу, что ты очень грязен, М-морти… Ответом ему, само собой, было одно лишь мычание. — М-маленькая ты сучка… Я вытащу наружу все твои грехи. До чего же гадко. До чего же они оба грязны, до чего же…       Осознание витало где-то совсем рядом, но Рик отгонял его от себя, ведь страсть туманила взор, а в кармане был припрятан тюбик лубриканта. Сколько бы они это ни делали — привыкнуть все равно не получалось. Как можно привыкнуть к этой тугой попке, этой жаркой тесноте внутри, к срывающимся стонам, пусть и заглушенным сейчас, и вообще… Стол под ними раскачивался, что-то упало на пол, кажется, стакан с карандашами — ну и наплевать. Так открыто творить беззаконие — в самый раз для несостоявшегося космического террориста! Как хотел бы Рик ничего не чувствовать. Как хотел бы в свое время плюнуть на этого глупого юнца с его глупой любовью — но уже поздно, и тот рано или поздно разочаруется в нем, в похотливом старике, и уедет в свой колледж или бог знает еще куда, и хорошо еще, если не заявит в полицию… Но уже поздно. Теперь он увяз так, что и не выбраться — разве что?.. — Уффф, — выдохнул он, запрокидывая голову и до красных пятен впиваясь пальцами в бедра Морти. — Б-блядь… Оргазм принес больше опустошения, чем удовольствия. Бедный ребенок, совсем не виноватый в том, что превратился в навязчивую идею, в удавку на шее, в идиотскую иррациональную привязанность, с усталой улыбкой потянулся к Рику за поцелуем, но тот отстранился. — Ч-что-то не так? — от огорчения в его глазах стало еще более дурно, но падре никак этого не показал. — Ничего, — ответил он, вытаскивая из ящика стола пачку бумажных салфеток. — Ничего… Кажется, прозвучало не особо убедительно, да и пусть. В ушах звенело, а в груди что-то противно клокотало. Рик вытерся сам и вытер Морти, небрежно кинул использованные салфетки в ведро, и, только когда они оба оделись, наконец-то сказал то, о чем в последнее время так часто думал. — Знаешь, по-моему, нам следует расстаться, дитя мое…