Последствия иных перемещений

      19 век. Поместье барона Корфа       Владимира со всеми возможными предосторожностями внесли в дом на руках два дюжих конюха. Как ни волновалась за его самочувствие баронесса, но сразу обратила внимание на переминающегося с ноги на ногу обиженно сопящего Григория, что держался огромной ручищей за щёку. Охнув при виде покалеченного барина, крепостной отнял ладонь от лица, и Анна над кустистой бородищей разглядела даже в полутьме прихожей припухшую багровую царапину.       – Господи, кто это тебя так, Гриша?       Холоп лишь опустил глаза, невольно на миг покосившись в сторону гостиной.       – Так гостья наша длиннорукая, Её Сиятельство! Больно уж до чужого добра любопытная, – громко взмутилась показавшаяся со стороны кухни Варвара со своими незаменимыми снадобьями и примочками на подносе.       – Что случилось, Варечка?       – Пусть вон энтот сам, – кивнула она на Григория, – расскажет. А мне к барину надобно, некогда мне тут!       И проворно засеменила по лестнице, несмотря на свои внушительные габариты.       – Григорий, что у вас тут стряслось? – строго спросила хозяйка. – Живее рассказывай, нехорошо княгиню одну в гостиной держать.       – Так тут это, барыня… Их Сиятельство пожаловали, ни вас с барином, ни управляющего нету дома. Мы пригласили в гостиную, как полагается, Дуняша сразу за чаем побежала. Всё как обычно, когда гости к вам.       – Хорошо, – кивнула Анна, – дальше что было?       – А дальше, барыня, Дуняша в кухню вернулась, чай для Её Сиятельства снеся, а на самой лица нет. Мы с Варварой к ней, что такое, мол, стряслось. А она – нету барыни соседской в гостиной!       – То есть? – изумилась баронесса.       – А вот так и есть, барыня. Мы вместе с Дуняшкой обратно пошли, а в гостиной и впрямь никого. Ну, мы решили по комнатам поглядеть, мало ли чего. Дуняшка в Ваш будувар пошла, а я в кабинет к барину заглянул. А Их Сиятельство – там!       – Да? – недобро прищурилась Анна. – И что же княгиня делала в кабинете?       – То мне не ведомо, барыня. Токмо отошла она от стены, на которой понтренты старых бар висят, Корфов, значит. А как я сказал Их Сиятельству, мол, пожалте в гостиную, там уж и чай для них принесли, так и осерчали оне, и вот, извольте видеть, барыня, по мордам! И перстеньком своим вона, – с обидой закончил преданный слуга, вновь отняв от ударенной наотмашь крепкой княжеской дланью щеки мозолистую руку.       Зловеще хмыкнув, так что у Григория аж сердце ёкнуло, Анна отпустила слугу. Поглядела в сторону лестницы – там Варвара, если сама не справится, попросит хозяйку пригласить доктора. Ради своего «соколика» расстарается, Владимир в надёжных руках. Значит, можно заняться весьма странным визитом княгини.       Решив, что с коварной соседкой лучший вид обороны – это атака, хозяйка решила использовать травму Владимира как повод к «расстроенным чувствам» и небольшой бестактности:       – Добрый день. Весьма удивлена Вашему визиту, Мария Алексеевна. Помнится, с тех пор, как Вы с господином Забалуевым пытались выдворить нас с Владимиром из собственного дома в позапрошлом году, мы не имели чести более видеть Вас здесь. Я надеялась, Вы прекрасно понимаете, что после подобного скандала его участники – персоны non grata в доме, где его учинили.       Не ожидавшая подобной отповеди от воспитанницы старого барона, которая до травмы головы и «амнезии» всегда была милой и покладистой, в первый момент княгиня опешила, но быстро взяла себя в руки. Со сладкой улыбкой опасной змеи она развела руками:       – Да полноте, будет Вам старое-то поминать! Чего не бывает между соседями. Всё помнить – так эдак и заехать по-соседски на чашку чаю не к кому будет. Мало ли что может случиться, когда семьи столько лет дружбу водят.       – Дружбу? – не менее неприязненно глянула хозяйка, так и не приблизившись ни к одному из кресел, как бы подчёркивая, что не настроена на долговременный приём. – Друзья не крадут расписок о возвращённых займах и не пытаются отнять чужую собственность! Повторяю свой вопрос: чему обязаны Вашим визитом? Столь же мне непонятен и Ваш пристальный интерес к кабинету Владимира, где нашёл Вас наш слуга.       Чтобы не развивать обсуждение своих самовольных перемещений по чужому дому, Долгорукая возмущённо воскликнула:       – Ваши слуги совершенно распоясались! Эта чернь понимает только грубую силу! Представьте, ваш лакей смел мне указывать, что делать!       «Я бы тоже с удовольствием сказала тебе, старая ехидна, что делать и куда идти, – хмуро подумала Анна, – но хотелось бы вначале знать, какие черти тебя к нам принесли!» Вслух же баронесса холодно заявила:       – Мария Алексеевна, я просила бы впредь не распоряжаться нашими людьми и не раздавать наказания через голову хозяев.       – Вы считаете, я должна была снести оскорбление?! Да вашу Варвару, только за одно то, что посмела исказить благородную фамилию соседей, князей Долгоруких, чьи предки у основания самой Москвы стояли, следовало бы до полусмерти на конюшне запороть!       Под весьма выразительным взглядом хозяйки поняв, что выдала с головой себя в том, что подслушивала разговор баронессы с прислугой в прихожей, будто последняя горничная, княгиня решила с апломбом удалиться, изобразив крайнюю обиду. Её занимал лишь один весьма затруднительный нюанс: как изящно и непринуждённо взять с дивана лежащую рядом муфту, в которой был спрятан довольно тяжёлый для тонкой меховой вещицы предмет. Но сегодня Судьба, видимо, благоволила Марии Алексеевне – в гостиную вбежала перепуганная горничная:       – Прощения просим, барыня. Вас наверх просят, барину, Владимиру Иванычу совсем худо!       – Что там такое?       – Жар… и нога… и бредит барин, кажись! Варвара вся в слезах уж!       – Пошлите за доктором, да поскорее. Варваре передай, что сейчас поднимусь. – Анна повернулась к визитёрше: – Прошу прощения, я должна пойти к мужу. Владимир повредил ногу на конной прогулке. Мы поторопились вернуться, когда нас известили о Вашем приходе. В спешке нога… барона застряла в стремени. Видимо, травма оказалась серьёзнее, чем мы сочли изначально.       – О да, разумеется! Я всё понимаю! – излишне слащаво улыбнулась княгиня, поднимаясь.       Изящно поклонившись, Анна покинула гостиную. В коридоре кивнула Григорию:       – Проводи Её Сиятельство. – Понизив голос, добавила полушёпотом: – Да проследи, чтоб больше никуда в поместье нос свой не совала.       – Сделаем, барыня, не сумлевайтесь.

***

      Двумя днями ранее, особняк князей Долгоруких       Докладу лакея Мария Алексеевна изумилась безмерно. Шуллер? Здесь? Откуда? От этого пройдохи вот уж года полтора ни слуху ни духу. И вот нате вам новость – просит принять. Оставив осмотр запасов в амбаре, княгиня поправила отороченную собольим мехом шляпку и неспешно отправилась к дому, несколько заинтригованная столь наглым вторжением.       Шуллер ожидал возле одного из боковых флигелей, зябко переминаясь с ноги на ногу. Бывший управляющий корфовского поместья явил собою весьма жалкое зрелище: в прошлом весьма лощёный плут, одетый едва ли не роскошнее своих хозяев, теперь «щеголял» потёртостями на локтях слишком лёгкого для декабря в Санкт-Петербургской губернии пальто, явно «с чужого плеча» шапкой, что беспрестанно съезжала ему на глаза, и латаными ботинками. Даже прежде роскошные усы казались какими-то… облезлыми. Оглядев сие «явление Шуллера народу», княгиня Долгорукая церемониться не стала. Весьма презрительно поинтересовалась:       – Ну, и чего же тебе понадобилось в наших краях, шельмец?       Скорчив физиономию «сироты казанской», рыжеусый мошенник скромно заметил:       – Зря Вы так, многоуважаемая Мария Алексеевна. Я немногим более Вашего плут. А то и поменее.       – Ты оскорблять меня в моём же доме пришёл, мерзавец?! – вскинулась хозяйка.       – Что Вы, что Вы, и в мыслях не держал! – подобострастно заверил Шуллер. – Я не обеспокоил бы Ваше Сиятельство визитом, если бы не крайние обстоятельства…       Вновь довольно презрительно и насмешливо оглядев Карла Модестовича, Долгорукая съехидничала:       – Что, не впрок пошло наворованное с баронского хозяйства? Не довелось поместьице в Курляндии прикупить?       Соорудив на лице ещё более скорбную мину, Шуллер опустил голову:       – Пал, так сказать, жертвой судейского произвола, Мария Алексеевна. Соблазнился на весьма выгодную сделку. Уж больно дёшево продавал наследник дядюшкино имение. Хозяйство крепкое, всё есть, речка рядом, луга заливные, до родной Митавы рукой подать… – при воспоминании о лакомом кусочке Шуллер аж зажмурился. – Кто же знал, что тот племянник – всего-навсего троюродный, а более близкие родственники почившего помещика в суд подают, потому как о возникшем наследстве их троюродный племянник известить не изволил, желая всё к рукам прибрать. Вот, полтора года мытарств по судам – и я выкинут из оплаченного своими кровными поместья, без гроша в кармане, без приюта…       – Ну а сюда-то зачем пожаловал? Думаешь, я тебе на бедность подам? – изогнула соболиную бровь княгиня, уютно кутаясь в тёплую доху.       – Что Вы, и в мыслях не держал! Есть у меня идейка одна, как прежней своей должностью разжиться на первое время, – самодовольно улыбнулся плут. – Да только вот беда – нет мне ходу в корфовское поместье. Тут я про Вас и вспомнил, драгоценная Мария Алексеевна. Ведь обида от Корфов Вам, уважаемая, такая вышла, что простить никак невозможно… – Шуллер многозначительно покачал головой, изображая сочувствие «оскорблённой» княгине. – Ведь невозможно же?       Видя прохвоста насквозь, Долгорукая ухмыльнулась:       – Что тебе до моих обид, шельмец? Да и как решился сунуться в наш дом? Мог бы на муженька моего или Андрюшу попасть, кто бы тебя слушал с твоими планами?       – Обижаете, Мария Алексеевна, – скривился Шуллер. – Я в местном трактире ещё третьего дня комнатку снял. Всё ожидал, когда Пётр Михайлович с Андреем Петровичем уехать куда-нибудь изволят. Вот, как про охоту в долгоруковских угодьях услыхал, так сразу и явился. Потому как дело у меня исключительно к Вам, драгоценная моя.       Откровенная лесть порядком раздражала, но насолить соседскому семейству очень уж хотелось, потому княгиня милостиво кивнула:       – Ладно, говори, что задумал.       Приосанившись, Карл Модестович напустил на себя важный вид, но пришлось совсем неизящно вернуть на затылок сползающую шапку под обидный смешок Долгорукой.       – Осталась у меня, Мария Алексеевна, на память от тех времён, когда всё хозяйство барона Корфа было сосредоточено в моих руках, копия ключика одного…       – И зачем же копии с хозяйских ключей готовил, пройдоха?       – На то свои резоны были, Мария Алексеевна, голубушка. Но всё это дело прошлое. А вот ключик, – Шуллер сделал многозначительную паузу, умильно глядя в глаза княгини, – от сейфа в кабинете, между прочим… Это, извольте заметить, предмет совершенно реальный. Мне, как Вы понимаете, самому в поместье никак невозможно показаться – да и много ли наличных из сейфа возьмёшь… А вот Ваш интерес к содержимому соседского сейфа, думаю, может принести мне гораздо бóльшую выгоду.       Мария Алексеевна однажды видела, как старый барон убирал почищенные пистолеты со стола при её появлении с внезапным визитом по-соседски. В голове мгновенно возник коварный план, как одним махом жестоко поквитаться с предателями-Корфами. А там, коли удача будет на её стороне – то и от постылого муженька-изменника удастся избавиться. Если молодой барон не переменил порядки, заведённые отцом, то дуэльные пистолеты по-прежнему хранятся в том же сейфе в кабинете, что и деловые бумаги…       Через два дня, встретившись, как было условлено, на развилке дорог между своим и корфовским имением, княгиня получила заветный ключ в обмен на пухлый конверт с ассигнациями. Деятельная дама решила не откладывать дело в долгий ящик, а нанести разведывательный визит немедленно. Если ей сколько-нибудь повезёт, то и до кабинета сразу добраться сумеет…       21 век. Санкт-Петербург. Киностудия       Несмотря на меры первой помощи, барон никак не приходил в сознание. Ни похлопывание по щекам, ни растирание висков, ни холодный компресс на лоб, быстренько сооружённый девочками-костюмершами, не возымели действия. Пострадавший открыл глаза с протяжным стоном только от удушающего запаха нашатыря, который сунула ему под нос медсестричка из бригады вызванной скорой помощи.       – Что… кто… – мотал головой барон. – Какого!.. – возмущённо вскричал он, отдёрнув руку, когда ловкие пальцы доктора пробежали по его телу.       – Всё ясно, – флегматично кивнул доктор. – Резкая боль?       Корф кивнул.       – Подозрение на перелом костей правого предплечья, – продиктовал эскулап через плечо заполняющей карту вызова сестре.       Не менее болезненно отреагировал пострадавший и на попытки ощупать левую ногу.       – Ясно, – ещё раз кивнул сам себе доктор. – И левый голеностоп. Забираем в травму. Сопровождающие будут? – посмотрел он в упор на Анну, поддерживающую голову Владимира.       – Да, конечно, я еду с… мужем, – испуганно ответила молодая женщина.       – Пакуем, – по-прежнему бесстрастно резюмировал доктор.       Сестричка передала врачу карту на подпись и убежала за носилками.       Владимир находился всё это время в лёгком шоке от происходящего, но разумно решил, что если Анна не спорит с решениями этих странных людей в синих робах, то всё идёт так, как принято в этом времени.       С помощью Миши Репнина и бригадира осветителей Григория носилки с бароном доставили в странное сооружение на колёсах. Окна замазаны чем-то белым, по стенам закреплены непонятные ящики и ёмкости. Но Анна по-прежнему не выказывала никакого удивления, на её лице читалось лишь беспокойство, обращённое к нему. Наклонившись к самому уху барона, она прошептала:       – Не нужно ничего бояться, всё в порядке. Это карета скорой помощи, нас просто сейчас доставят в ней в кли… в лечебницу.       Тяжко вздохнув, Корф только кивнул, слегка сморщившись от головной боли.       Вокруг недоумевающего барона калейдоскопом мелькали люди, лица, двери, различные комнаты со странным, порой пугающим своим видом инвентарём. Придавало уверенности в реальности происходящего только постоянное присутствие Анны рядом. Она не отходила от него ни на шаг.       Когда наконец-то было покончено со всеми формальностями и больного, подняв на грузовом лифте, поместили в палату, Анна облегчённо выдохнула и опустилась на стул рядом с кроватью:       – Господи, как я волновалась, чтобы ты себя не выдал! Хорошо, что ты догадался много не говорить и позволил мне самой отвечать на все вопросы врачей.       – И… что теперь будет?       Ещё раз глубоко вздохнув, Анна внимательно посмотрела на барона, будто что-то мучительно решая. Затем достала телефон и набрала номер Голицыной:       – Надежда Николаевна, у нас проблема. Мы с Владимиром в травматологии. Да, в ближайшей, кажется. Сказали – лучевая правая и левый голеностоп. И вроде бы ещё подозрение на лёгкое сотрясение. По крайней мере, Владимир жалуется на головокружение и небольшую боль в затылке. Да? Это было бы замечательно! Потому что… Видите ли, есть один нюанс, но я бы не хотела об этом по телефону. Можете оставить Женечку тёте Варе и приехать прямо сейчас? Спасибо большое, ждём!       19 век. Поместье барона Корфа       После отъезда доктора Анна возвратилась в спальню. Недовольный Корф лежал в постели, повреждённая нога покоилась на горе подушек, по совету доктора максимально приподнятая.       – Как ты тут?       – «Может, тебе чего-нибудь сломать?» – противным голоском передразнил её слова Владимир. – Вот же язык у тебя, Платонова! Ах, извините – госпожа баронесса!       – Прости. На самом деле я не хотела ничего такого… Я же просто так…       – Зато растяжение у меня не просто так! Да ещё и с разрывом связок. А уровень медицины тут, я так понимаю, оставляет желать лучшего.       – Ах, простите, Владимир Иванович! Лазерных скальпелей и ультразвуковых обследований специально для Вас ещё не придумали, уж не серчайте! Что случилось, то случилось. Что теперь ругаться?       – Ладно, извини, Ань. Что делать-то теперь?       – Да ничего не делать. Ждать четверга. Как раз в постели проваляешься, потому делами поместья заниматься не будешь. Пока читай, если есть склонность к сочинениям стихов или прозы – велим подать бумаги и чернил, пиши.       Корф скривился:       – Нет, это всё мимо меня. Чукча не писатель, как говорится, чукча читатель.       – Хорошо, тогда читай, отдыхай, чукча, – насмешливая озорная улыбка наконец напомнила Владимиру ту Аню, с которой он познакомился на съёмках сериала; теперь же её обычные мимика и жесты были совсем иными, с налётом… истинного аристократизма, что ли. Сейчас она не играла – именно была частью дворянской фамилии. – Я немного побуду с сыном, а позже тебя ещё навещу. Развлеку беседой.       – Расскажешь подробнее об этой Долгорукой? Чего ты её так испугалась-то?       – Хорошо, если тебе это интересно, расскажу. Это длинная и давняя история, достойная целого романа, поверь. К тому же она весьма перекликается с началом сценария того сериала, где мы начали с тобой сниматься. Кстати, мне нашли дублёршу?       – Да. И очень похожую, – кивнул Владимир. – Только постарше.       Баронесса довольно фыркнула:       – Надеюсь, гримёры это с успехом исправили.       Разговор прервался появлением няньки, посетовавшей на то, что без маменьки юный барчук засыпать не изволят. Анне пришлось оставить своего псевдосупруга немного поскучать в обществе книги, предварительно предупредив:       – Ещё одно: старайся не вести с прислугой слишком пространных бесед. Они пугаются твоей манеры речи. По дому уже слух пошёл, что барин бредит.       Корфу ничего не оставалось, как согласно кивнуть.       21 век. Санкт-Петербург. Клиника       То, что профессор Голицына уже прибыла в клинику и поговорила с нужными людьми, почувствовалось сразу. Владимира спешно повезли вначале на рентген и на МРТ, а затем сразу в гипсовую, куда позволили зайти и Анне. Туда через некоторое время вошла тётушка актёра, будто бы в свой личный кабинет, уверенной лёгкой походкой, в небрежно накинутом на плечи белом халате. Дежурный травматолог открыл было рот, чтобы выгнать прочь наглую чужачку, но увидев за её спиной главврача, закрыл обратно.       – Ну вы даёте, одна сатана! – засмеялась Надежда, целуя в щёку сначала Анну, а затем и возмутившегося такой фамильярностью при свидетелях «племянника». – Сначала одна получила по макушке киношным причиндалом, теперь второго накрыло!       Владимиру было вовсе не до смеха, а Анна тихонько хихикнула.       – Вот уж воистину, вы нашли друг друга! Ладно, болезные, вы заканчивайте тут, а потом ко мне в клинику переедем, будем сразу твой сотряс в порядок приводить. А кости что – кости при правильном сложении и сами через пару-тройку месяцев срастутся. Правильно я говорю, Фридрих Иваныч?       – Конечно, Надежда Николаевна. Вы не волнуйтесь, наши травматологи своё дело знают великолепно, всё будет в лучшем виде. Если возникнет необходимость, наши специалисты на консультацию к вашему племяннику подъедут прямо к вам в клинику.       – Спасибо, Фридрих Иванович, мы тоже в долгу не останемся. Если что, звоните в любой момент.       – Конечно, я не сомневаюсь. Мы всегда помогали друг другу без лишних формальностей, а уж родственнику вашему как не посодействовать! Ну, пусть наши костоправы доколдовывают тут над вашим племянником, а я пойду пока транспорт вам организую.       И вновь барону пришлось пережить дорогу в страшном железном тарантасе, на сей раз к чисто моральным переживаниям добавился дискомфорт от тяжёлого мокрого и жутко холодного гипса на руке и ноге, да к тому же действие обезболивающих уколов заканчивалось, тело медленно наливалось тягучей, постепенно разгорающейся, захватывающей всё бо́льшие участки тела болью. И голова стала ватной и непосильно тяжёлой. Оценив состояние пациента, сопровождающий фельдшер предложил вколоть снотворное. Голицына не возражала. Барон медленно погрузился в вязкое забытьё…       – …То есть ты хочешь сказать, Аня, что Володя – это не Володя, то есть не мой племянник, а некий субъект аж из 19 века? И ты вовсе не студентка театрального училища в академическом отпуске, а… тоже «попаданка» из того же времени? Прости, Анечка, я рационалистка, я человек с высшим образованием, я врач, я профессор, в конце концов. Я в подобные сказки просто не верю!       - Я тоже не верила, Надежда Николаевна. Пока в один прекрасный момент не оказалась вместо своей комнаты в особняке барона Корфа в 1839 году в палате реанимации Санкт-Петербургской больницы почти через полтора века.        С трудом разлепив веки, барон мучительным усилием воли сфокусировал взгляд на сидящих напротив него на кожаном диване женщинах.       – Анна… говорит правду. Я действительно… – Владимир тяжело сглотнул, – родился в 1814 году, Анна – пятью годами позднее.       Профессор Голицына посмотрела на человека, что был точь-в-точь как её родной единственный племянник, с почти мистическим ужасом.       19 век. Поместье барона Корфа       Перед сном Анна решила заглянуть в кабинет. Владимир вечером обыкновенно проверял, все ли важные бумаги убраны управляющим со стола в сейф. Поскольку барон отсутствовал дома (о, как же она надеялась, что это временно!), хозяйка решила осмотреть кабинет вместо него. Вроде всё выглядело так же, как и вчера, и позавчера, и все те дни, что столь счастливо прожила она в этом особняке. Вот только что же понадобилось их недоброжелательной соседке, княгине Долгорукой, в кабинете барона? Что она могла тут делать, тайком пробравшись из гостиной в отсутствие хозяев? Оглядывая мебель, стены, украшения, Анна обратила внимание, что картина, прикрывающая сейф, прилегает к стене неплотно. Отодвинув в сторону портрет с изображением кого-то из предков мужа, служивший прикрытием тайнику, баронесса на всякий случай проверила, заперт ли сейф. Тяжёлая дверца, тихонько лязгнув, послушно открылась…       21 век. Санкт-Петербург. Клиника       После тяжёлого разговора Анна и Надежда оставили Владимира отдыхать. Матери нужно было возвращаться к Женечке, которая вновь раскапризничалась из-за вернувшейся температуры, Голицыну ждала круговерть профессорских обязанностей. Больной больше суток скользил меж отрывочных снов и невероятной явью, одурманенный снотворным, пока событие необычайное не прочистило мозги вмиг и абсолютно. Ближе к вечеру второго дня открылась дверь в палату и на пороге возник собственной персоной Александр Христофорович Бенкендорф, начальник Третьего отделения Тайной канцелярии.       – Корф Владимир Иванович? – цепко оглядев больного, задал визитёр весьма странный вопрос. И одет он был странно. Но барон этому отчего-то не удивился, приняв как аксиому: в этом времени всё странно и всё чудно́, так что не стоит и удивляться, если к тебе пожалует в палату сам Государь, одетый так же нелепо, как и все окружающие.       – Да, меня зовут именно так, – ответил барон, раздумывая, необходимо ли ему встать с постели при появлении столь важной особы, но был не уверен, сможет ли подняться теперь, когда его рука и нога скованы этим отвратительным, неимоверно тяжёлым «гипсом».       – Отлично. Моя фамилия Бенкендорф. Александр Христофорович, – он коротко показал какую-то раскрытую маленькую книжицу, точнее, лишь твёрдую обложку, всю сплошь испещрённую странными символами и с миниатюрным портретом графа Бенкендорфа, выполненным столь же искусно, как и изображение Анны и её супруга, что висело в гостиной их жилища.       Тем временем важный гость сел напротив больного, раскрыл папку, которую до того держал под мышкой и заявил:       – Я веду дело о пропаже антикварных дуэльных пистолетов 19 века работы Лепажа, приблизительно 1810 года производства. Об исчезновении названных пистолетов из павильона киностудии заявил их нынешний владелец, Долгорукий Андрей Петрович. Можете что-то сказать по данному происшествию?       Изумлённый Владимир лишь отрешённо поправил, не сводя глаз со зловещей, как ему показалось, папки:       – 1807 года…       – Что вы сказали?       – Пистолеты сделаны в 1807 году.