Последствия иных перемещений

      19 век. Храм в Двугорском уезде       Прошло несколько дней. Корфу понемногу становилось легче. Анна взвалила на себя роль кого-то вроде добросовестной гувернантки при псевдомуже. Распоряжения по дому отдавала мимоходом. Бумагами занималась только в комнате Владимира, там же принимая и управляющего, чтобы Владимир быстрее сориентировался и быстрее вник в дела. Однажды он даже дал дельный совет по продаже урожая, чем сильно удивил Анну.       – О, ты делаешь успехи! – произнесла она одобрительно после того, как Фома Силантьич покинул комнату.       – Так что-то пришло в голову из прошлых воспоминаний.       – Кстати, о воспоминаниях. Ты бы лучше вспоминал об обстоятельствах своего перемещения, – не преминула упомянуть Анна. – А между прочим, сегодня четверг. Ты готов?       – Могла бы и не спрашивать! – проворчал Корф в ответ.       – Тогда ждём полночи. Ужинать будем поздно в библиотеке, чтобы не пропустить время. Ты же не можешь быстро передвигаться, а мне будет тяжело помочь тебе пройти туда, да и хотелось бы, чтобы нам никто случайно не помешал. Поэтому я распоряжусь, чтобы часов в десять нам накрыли там, а Григорий заранее поможет тебе спуститься вниз. Обратно, надеюсь, уже не понадобится.       В библиотеке царила таинственная мгла при свете одной догоравшей свечи. Мнимый барон с баронессой сидели у пылающего камина почти рядом с часами. Молчание было напряженным. Ни о чём не хотелось говорить, каждый из них не мог думать ни о чём, кроме встречи со своими супругами. Владимир горел нетерпением скорее обнять своих родных. Анна тоже думала о муже, о том, с какой радостью встретит отца Женечка, как залопочет что-то на своём языке. Однако особой надежды почему-то в сердце Анна не чувствовала – вдруг они недостаточно и неправильно продумали обстоятельства возвращения? Часы пробили без четверти двенадцать. Оба невольно вздрогнули и посмотрели в окно. В тёмно-серой мгле тускло светила неполная луна. Баронесса вопросительно кивнула в сторону ночного неба, виднеющегося через приоткрытые шторы.       – Так было?       – Нет, – с еле ощутимой грустью ответил Корф. Вдруг он встряхнулся. – Чего гадать попусту. Может быть, луна здесь и ни при чём.       Он с трудом поднялся с кресла. Анна вскочила и немного помогла ему сделать два шага, чтобы он очутился рядом с часами, и вовремя – раздался первый полночный удар маятника. Владимир что-то замешкался. Анна нетерпеливо прошептала:       – Ну же!..       Корф открыл дверцу – внутри всё было нормально, часы продолжали свой бой. Он протянул руку и попробовал поправить маятник. Ничего не происходило. Ещё одна попытка – часы продолжали бить по-прежнему чётко. На девятом ударе нервы его не выдержали, и он дёрнул за маятник. Часы остановились. Ничего не произошло. За спиной всхлипнула Анна.       – Зачем ты это сделал? Ты же всё испортил! Что ты наделал?       В ответ получила грозный окрик:       – Хватит нюнить! Сама-то зачем держалась за меня? Ещё и разговорилась под руку! Может, как раз именно ты и оказалась помехой, – он резко развернулся и, не удержавшись на ногах, бухнулся с размаху рядом с креслом. Анна испуганно кинулась на помощь. Усадив Корфа в кресло, сама села рядом. Слёзы теперь уже безмолвно катились по щекам. Владимиру стало жалко бедную страдающую баронессу. – Ладно, не реви как маленькая. Прости, погорячился.       – Что же нам теперь делать?.. – тоскливо прозвучало в тишине библиотеки. – Остаётся только одно средство: нам нужно идти к Сычихе.       – Но сначала отремонтировать часы. Вдруг они тоже понадобятся, – добавил не менее грустный Корф.       21 век. Санкт-Петербург. Клиника       Анна задумчиво направлялась в палату своего бывшего хозяина. Обыски в квартире и в загородном доме сильно расстроили, но то, что сейчас сообщили ей в банке, ещё сильнее осложняло положение. Теперь тем более нужно торопиться с возвращением домой родного мужа. Только он может распутать клубок неприятностей, окруживших их семью. Перед палатой она остановилась, медленно вдохнула, выдохнула, постаралась улыбнуться и открыла дверь. Улыбка сошла с её лица – над её приятелем по несчастью совершенно недвусмысленно наклонилась… Ольга Калиновская. Анна услышала тихое возмущённое ворчание уворачивающегося от объятий Владимира. Почувствовав, как глаза застилает пеленою холодной ярости, она почти неслышно подошла к кровати и разобрала в чересчур преувеличенно страстном шёпоте:       – Милый, я не прочь вспомнить, как мы неплохо провели время на выпускном в институте. Ты помнишь, как нам было хорошо? Что ты носишься со своей бледной молью, как с писаной торбой? Она же совсем не в твоём вкусе! Как ты мог выбрать эту тусклую, слабую, холодную куклу!.. Может, наконец, вернёшь мне хоть капельку своего внимания?       Анна тихонько взяла с тумбочки открытый тетрапак томатного сока и неспешно начала лить его на расфуфыренную прическу нахалки. Ольга завизжала, отскочив от кровати.       – Сумасшедшая! Что ты наделала? Как я тебе теперь домой пойду в таком виде?       А разъярённая фурия тем временем продолжала выплескивать сок на визжащую Калиновскую и невозмутимым тоном комментировала свои действия:       – Насколько я холодна, ты сейчас можешь измерить температуру моего темперамента. Заодно испытаешь на своей физиономии мою слабость.       Поскольку сок закончился, Анна схватила вазу с ягодами и приготовилась швырять в эту фифу. Калиновская с невиданной скоростью побежала к двери, но у самого порога её настигло чересчур мягкое киви под оглушительный визг соблазнительницы. По коридору уже спешил кто-то из персонала, а Ольга быстро устремилась к лестнице, осыпая на ходу проклятиями Анну. В ярости она споткнулась на середине лестницы и кубарем покатилась вниз, где её уже подобрали перепуганные медсёстры. Корф на кровати давился беззвучным смехом, вспоминая похожую сцену с княгиней Долгорукой в библиотеке родного поместья.       – Тебе весело, да? Давай, чтобы ещё веселее было, – Анна схватила мандаринку и бросила в него. Владимир довольно ловко для своего состояния увернулся и весело с видимым удовольствием проговорил:       – Как же ты похожа на мою жену! Будто дома побывал. Спасибо тебе!       В палату ворвалась ещё одна фурия.       – Аня, ты совсем с ума сошла? Ты что творишь? Мало тебе неприятностей? Сейчас ещё будут – Калиновская в ярости, после осмотра собирается писать на тебя заявление.       Не остывшая от гнева Анна посмотрела на тётку мужа.       – Все привыкли, что я молчу, прячась за спиной мужа? Так вот пусть знают, что никому не позволю прикасаться к моей семье! – она сердито выдохнула и сдула со лба выбившуюся прядь. – Или вы хотите, чтобы к моему мужу пристала репутация неисправимого бабника, и вся эта бесстыдная публика перетирала грязные сплетни о моей семье? Не будет этого!       Надежда мягко погладила невестку по плечу и оглянулась на племянника, который со смесью удивления и некоторого восхищения смотрел на Анну.       – Ладно, успокойся, Аня, у нас есть более важные заботы, и нам сейчас необходимо обсудить с Володей последние неприятности.       Анна сникла и отрицательно помотала головой:       – Вы сами, пожалуйста.       Голицына приступила к рассказу, правда, в нём было слишком много эмоций в адрес следователя.       – Да ты видел его, когда этот нахал посмел ворваться к тебе в палату с допросом.       – Граф Бенкендорф?       – Какой он граф?! Самый обыкновенный бесцеремонный тип! Теперь ещё в доме уборки немерено – там вообще всё вверх дном, – по-девчоночьи смешливо фыркнула Голицына. – Представляешь, они эти злосчастные пистолеты искали даже в цветочных семенах. Мы с Анной теперь вынуждены всё это приводить в порядок. А когда – ума не приложу.       В палату заглянула старшая медсестра, подошедшая к ней профессор выслушала что-то тихо сказанное и попрощалась с родственниками, пообещав скоро вернуться. Анна молча сидела, глядя в одну точку с такой невыносимой тоской во взоре, что у Владимира от жалости к ней невольно сжалось сердце. Однако слова были совсем не те, которые хотел произнести.       – Анна, извини меня за произошедшую нелепость.       В ответ он получил горькую усмешку в сторону и саркастическую ухмылку бывшей крепостной. Владимир мог только виновато прошептать: «Прости!» Молчание затягивалось. Наконец он тяжело вздохнул и обратился к ней.       – Что случилось, Аня? Понимаю, как тебе сейчас тяжело, но унывать не стоит. Я стараюсь вспомнить все самые мелкие подробности, пока не выходит, но отчаиваться не стоит. Мы с тобой обязательно вернёмся к своим семьям, не грусти.       На глазах несчастной женщины заблестели слёзы.       – Или ещё что-то случилось? Пожалуйста, не скрывай ничего, я постараюсь помочь.       – Ка-а-а-ак? – по палате протянулся женский тоскливый стон. – Ты же ничего и никого здесь не знаешь! Я сейчас была в банке и не смогла снять деньги с карточки. У меня осталась последняя тысяча.       – С какой карточки?       – Есть такие небольшие… м-м-м, картонные… картонки, на которые положены все наши сбережения. Когда нам нужны наличные деньги, мы идём к банкомату… м-да… это такой аппарат, в который мы вводим эту карточку, и он выдает нам нужную сумму.       – Зачем такие сложности?       – Здесь считается, что так удобнее, чтобы случайно не потерять деньги.       – Понимаю с трудом, но что же случилось в банке? Почему отказали в этом аппарате выдать деньги?       – Дело в том, что я не знаю пин-кода. Карточкой пользовался только Володя.       – Не знаешь чего?       – Пин-код это такой пароль, который нужно набрать в банкомате, чтобы доказать, что действия со средствами на этой карточке совершает именно её владелец.       – Какая у вас тут мудрёная жизнь! И что теперь?       – А теперь мы остаёмся совсем без всяческих средств до возвращения моего мужа. Ты не можешь помочь мне, значит, я должна найти работу. Нужно срочно искать или очень хорошо думать, к кому обратиться за помощью.       19 век. Храм в Двугорском уезде       Мария Алексеевна понимала, что теперь грубое убийство семейных врагов её не устраивало. Ей хотелось, чтобы они мучились долго и страшно не только физически и остались оболганными страшной клеветой, были не только разорены, а вовсе обнищали и испытали, что такое тюремные застенки, желательно попасть им на каторгу. Вот тогда, наверное, княгиня будет удовлетворена местью за разрушенный семейный очаг.       «Теперь-то вы у меня выхлебаете всё сполна – и позор, и клевету, и нищету, и утраты, и подневольное положение!» – думала Долгорукая, выходя из коляски возле церковной ограды.       Служба неспешно шла своим чередом. Когда прозвучал отпуст и все начали подходить ко кресту, Мария Алексеевна с благочестивым выражением лица повернулась к выходу и увидела через открытую дверь, как слуги заносят барона в коляску, а Анна заботливо помогает мужу укрыться меховой полостью. Княгиню будто нечистая вынесла на паперть.       – Нет, вы только посмотрите, люди добрые! Грязная дворовая девка так пыжится пролезть в аристократы, что никакими средствами не гнушается!       Выходившие из храма люди стали останавливаться и с любопытством оглядываться на начинающуюся скандальную сцену. У Владимира невольно сжались кулаки. Анна спокойно положила свои руки ему на плечи.       – Володя, спокойно, я смогу достойно ответить, – она спокойно повернулась к княгине: – Уважаемая Мария Алексеевна, если Вас волнует состояние моей гигиены, то перед Причастием я всегда накануне посещаю баню. Но никогда не подозревала, что женщина, спесиво считающая себя аристократкой, может интересоваться столь интимными деталями чужой жизни и орать о них на всю площадь как простая базарная баба самого низкого происхождения. Так что ещё можно подумать, кто пролез в высшее сословие, и какими путями. Это мне простительно говорить о себе во всеуслышание, я же простая дворовая девка.       Владимир громко расхохотался, невольно засмеялся и кое-кто из публики, а Анна тронула за плечо кучера:       – Трофим, трогай!       Долгорукая хватала ртом воздух, как рыба на берегу, публика начала расходиться, кто-то смотрел на неё с сочувствием, а кто-то пряча в усы и воротники усмешки. Она обернулась к храму и лицом к лицу встретилась с настоятелем.       – Нет, батюшка, Вы только подумайте, что позволяет себе хамская чернь в церковной ограде. Я требую запретить этим наглецам входить в церковь!       Отец Павел вежливо наклонил голову и смиренно спросил:       – Ваше Сиятельство, будем архиерею прошение писать?       – Зачем? – опешила Мария Алексеевна.       – В церкви всё должно быть благообразно и по чину, матушка. Коли Вы узрели в ответе неких прихожан ересь, я Вам помогу составить прошение и заверю его своей подписью, затем приму надлежащие меры и сам приму участие в Вашем деле.       – Как же не еретики? Самые настоящие еретики! – возмутилась спесивица. – Сметь так отзываться в адрес высокородной княгини!       – Сожалею, Мария Алексеевна, что Вам пришлось пережить такую неприятность, но ереси здесь не наблюдается, а без такой весомой причины я не могу наложить запрет на семейство уважаемого барона. Тем более что они всегда были моими самыми прилежными прихожанами. Так что разрешите откланяться, Ваше Сиятельство, – священник повернулся и направился к дому причта.       Княгиня сначала опешила, а потом пробурчала вслед:       – Ах ты ж отродье длинноволосое! Дождёшься ты ещё от меня крупных пожертвований! – но отец Павел даже не вздрогнул и спокойно продолжил свой путь.