Последствия иных перемещений

      21 век. Квартира актёра Корфа       Владимир постоял в коридоре, приспосабливаясь к трости, а затем смело вошёл на кухню. Анна стояла у плиты, помешивая что-то в чудно́й сковороде.       – Владимир, – она обернулась и улыбнулась, – я, конечно, приветствую твою настойчивость, но ты бы не ходил так много.       – Ничего, как говаривал Александр Васильевич, тяжело в учении, легко в бою. Аня, я не знаю, сколько мне предстоит ещё быть в этом мире, следовательно, надо приходить в себя. А ты чем занимаешься, у тебя же выходной?       – Владимир, выходной означает, что я не выхожу на работу, а домашние хлопоты никто не отменял. Женские обязанности во все века были одинаковыми.       – А я могу тебе чем-то помочь?       Анна весело оглядела барона и кивнула:       – Расскажи мне о своей жизни после нашего перемещения.       Владимир сел на узкий диванчик и вдруг замер – раздался звонок в дверь. Анна напряжённо посмотрела на него, но затем вздёрнула голову и вышла. Барон услышал звук отпираемого замка и громкий женский голосок произнес:       – Ну, и что у нас плохого?       Затем раздался приглушённый радостный вздох, и Анна вскрикнула:       – Маша, наконец-то! Проходи, как поездка? Как мама? Всё обошлось? Надежда Николаевна рассердилась, отчитала нас с Володей за то, что ей ничего не рассказали.       – Всё уже закончилось, мама моя как новенькая, пришлось уехать, потому что начались навязчивые вопросы о внуках.       – Ну а ты?       – А что я? Пока своего такого «Корфа» не встречу, замуж не пойду. И точка. А где моя девочка? Где моя принцесса?       Владимир слушал невидимую девушку и боялся даже загадывать, кого он сейчас увидит. Маша? Кто в его мире носил это имя? Ведь все люди, что окружали его в этом мире, были точной копией его друзей, приятелей, соседей. Так какая эта Ма…       И в этот момент на кухню вошла Мария Гессен-Дармштатская, жена Престолонаследника. Барон медленно встал и поклонился. Мария подошла к Корфу, небрежно чмокнула его в щёку и оглядела с ног до головы:       – Хорош, нечего сказать! Ладно, не переживай, я что-нибудь придумаю. Фигушки он у меня что-то из рук вырвет! Я тогда Кирюху покусаю!       В дверях показалась Анна с Женечкой на руках, и Корф был забыт. Маша возилась с девочкой, обнимала и целовала её, на что малышка отвечала с не меньшей симпатией, смеясь и агукая.       Анна наклонилась к Владимиру и, улыбаясь, прошептала:       – Мария – агент Владимира. Именно она решает все вопросы, связанные с его публичной жизнью вне сцены и съемочной площадки. Она уезжала к матери, но сейчас её возвращение нам просто как награда. Ты не смотри, что она такая нежная и красивая. Это единственная женщина, которую Владимир слушается почти беспрекословно. Ну… кроме нас с Надеждой Николаевной, – с плутовской улыбкой закончила она.       – Так, Корфы, я хочу есть, я хочу пить, я хочу услышать вашу версию вот этого вот дерьма, пардон за мой французский, что вылили на вас и на меня в том числе, – и она потрясла в воздухе газетой. – Володя, ты каким боком к этому делу? Что за кража? Что за пистолеты? И как тут Аня замешана?       – Ма-а-аш, – протянула Анна, – мы сейчас всё тебе расскажем.       Через час Женя мирно спала в своей колыбельке, Владимир и Анна молча сидели на диване, а разъяренная Мария презрительно шипела в трубку:       – Я от вашей газетёнки места мокрого не оставлю! Я вас по судам за клевету затаскаю! По миру пойдёте с протянутой рукой, потому что натравлю на вас лучших моих адвокатов! – после чего отключила телефон и уставилась в окно.       – Мария, а кого ты имела в виду, говоря об адвокате? – тихо прошептала Анна.       – Не думала пока, но ты меня знаешь, я этого так не оставлю! А пока надо решить, как тебя вернуть на сцену, и желательно триумфально.       Маша сделала ещё несколько шагов и с улыбкой повернулась:       – Придумала! Скоро день рождения Жуковского. Значит так, организовываем капустник. Нет, это мелко! Будет бал! Праздничный вечер! А ты, Владимир, его откроешь. После месяца сценической тишины и газетного позора это будет взрыв!       Корф отрицательно помотал головой, сражённый наповал энергией этой странной девушки:       – Но я не смогу!       Мария мельком глянула на его ногу, закованную в жёсткий ортез, и отмахнулась:       – Ерунда, сможешь! Ты вспомни, как ты с жутким бронхитом играл сцену прощания, стоя на морозе в одном сюртуке! И, кстати, поговори на эту тему со своей женой, хватит ей сиднем дома сидеть, она студентка театрального вуза, а кроме одной попытки появиться на широком экране ничего больше! При её голосе и внешности грех отказываться от концертных номеров. Всё, я пошла!       Корф открыл рот, чтобы отказаться, но в эту минуту на его руку легла ладонь Анны:       – Владимир, умоляю! Помоги, – и он кивнул, крепко сжав зубы.             19 век. Поместье барона Корфа       Анна обессиленно опустилась в кресло. Несмотря на заступничество князя Репнина, Владимира арестовали и увезли в уездную тюрьму. Отсутствие пистолета послужило для исправника достаточной причиной для ареста барона.       – Анна, – раздался голос князя, – я постараюсь разобраться в этой истории и помочь Владимиру.       – Спасибо Вам, Михаил, но боюсь, что Ваша тёща и Лиза будут не рады этому.       – Владимир мой друг, а Лиза, я уверен, поймёт меня и поможет. Слишком много непонятного в этом деле. С Вашего позволения, – он вышел, аккуратно закрыв дверь, и Анна не выдержала. Она сползла на пол, уткнувшись лицом в прохладную обивку кресла и зарыдала, не слыша, как скрипнула дверь и кто-то мягко провёл ладонью по её плечу.       – Не плачь, Анечка, всё образуется, – шептала Сычиха, обнимая плачущую женщину и покачивая её. – Вот увидишь, будет скоро твой Володенька рядом.       – Правда? – всхлипнула Анна и сквозь слезы посмотрела на тётушку Владимира.       – Правда, – кивнула та и добавила: – Только бы он догадался…       – О чём? – со страхом переспросила Анна.       – О том, что ночь и день рука об руку ходят, милая. Но я пойду, а ты не думай о дурном, всё образуется, всё вернется.       21 век. Санкт-Петербург. Следственный комитет. Кабинет Бенкендорфа       – Проходите, гражданка Нарышкина. Присаживайтесь, разговор у нас с вами будет долгим.       Екатерина криво усмехнулась и села на стул, распахивая полы шубки.       – Я не совсем понимаю, почему меня вызвали к вам. Что такого противоправного я совершила?       – Действительно не понимаете? Тогда ознакомьтесь. Вот исковое заявление потерпевшей стороны. Подписано оно гражданкой Марией Гессен, в котором она обвиняет вас в клевете.       – Меня? – удивлённо переспросила Нарышкина. – Гражданка Гессен, видимо, не в курсе, что моя работа состоит в том, чтобы разоблачать публичных личностей и срывать с них маски так называемой порядочности! – с пафосом закончила она и гордо откинулась на спинку скрипучего стула.       Бенкендорф поднял одну бровь и спокойно продолжил:       – Так вот. Кроме заявления гражданки Гессен, к вам есть претензии и у других людей. Вот заявления гражданина Корфа и его жены Анны Корф.       – Ха, представляю лица некоторых, когда им придется съесть свои претензии.       – Вы думаете, что я настолько неприхотлив в еде, гражданка Нарышкина?       – А при чём тут вы?       – А при том, что вы намерено раскрыли тайну следствия и тем самым нарушили его ход. Я понятно выражаюсь? Если не всё ясно, то поясню. Специально для вас. Тайна следствия – это запрет на разглашение данных предварительного расследования без разрешения на то следователя или дознавателя. Иными словами, вы без моего на то разрешения растрезвонили по всему свету о том, что ещё неизвестно. А главное, не доказано. А посему вы несёте за это ответственность, а адвокат гражданки Гессен и семьи Корф Юрий Степанович Заморёнов утверждает, что это грозит вам небольшим штрафом.       Как только прозвучала фамилия известного адвоката, Катерина поняла, что эта противная и неподкупная немка, что представляла интересы «идеального» Корфа, пойдет на всё, чтобы защитить своего подопечного, и себя в том числе.       – «Небольшим» в каком размере? – задушенно произнесла она, глядя на спокойного следователя. Или ей показалось, и он нагло ухмыльнулся ей в лицо?       – Хм, распространение неприятных сведений в СМИ образуют состав преступления, предусмотренный частью второй статьи…       – К чёрту подробности! – вдруг закричала Нарышкина и со злостью уставилась на Бенкендорфа.       – Как скажете, – примирительно произнес следователь. – Итак, эта статья предусматривает штраф до миллиона рублей, обязательные работы до двухсот сорока часов. Кстати, этой же частью охватываются действия по распространению клеветы не только в вашей газете, но и на радио, на телевидении, а также в интернет-блогах, на интернет-площадках, например, в социальных сетях, объявлениях. Понятно?       – Понятно! И что же он хочет?       – Он хочет справедливости. А вот гражданка Гессен к тому же рвётся взыскать с вас сумму причинённого ущерба. Вот только сумму она ещё не озвучила.       Он глубоко вздохнул и сочувственно посмотрел на сникшую журналистку. Затем переложил документы на своём столе и спокойно закончил:       – Вы свободны. О решении вам сообщат.       – А что мне делать?       – Не знаю, попробуйте писать опровержение. У вас бойкий стиль, чудесный язык, а уж фантазия! Идите, гражданка, идите!       Нарышкина поднялась и медленно пошла к двери. Никто и никогда не смел так обращаться с ней! Опровержение? Это мы ещё посмотрим!       Через несколько секунд в кабинет заглянул Шубин:       – Ну что?       Бенкендорф усмехнулся:       – Как вы там меня между собой называете? Так вот, от «дяди Бени» живым ещё никто не уходил, – он замолчал, но уверенно продолжил, вспоминая рыжеволосую бестию, что накрепко засела у него в голове, – и не уйдёт!       19 век. Поместье князей Долгоруких       Михаил оглянулся и толкнул дверь в гостиную:       – Доброе утро, Пётр Михайлович. Вам, надеюсь, уже легче?       Долгорукий поднял глаза от газеты и с недоумением уставился на Репнина. Михаил медленно прошёл к окну, будто любуясь открывающимся видом заснеженного поместья, и продолжил:       – Мария Алексеевна очень тревожилась о Вашем самочувствии.       – Ах, Вы об этом! Да, она приглашала к нам Штерна, но, поверьте, я не мог понять, чем она была обеспокоена. Да, меня иногда тревожит сердце, но это не повод отрывать доктора от его забот.       Михаил кивнул и, бросив «с Вашего разрешения», покинул светлую комнату. Это было первым пунктом в его плане – узнать правду о самочувствии князя. Теперь в лес. Он быстро прошёл по дому, на ходу надевая тёплое пальто, но тут раздался нежный голос его жены:       – Ты куда, Миша?       – Лизонька, душа моя, душно что-то, я прогуляюсь, воздухом подышу.       Лиза прищурила глаза и согласно кивнула:       – Я с тобой. Тоже как-то тяжело дышится, наверное, печи сильно натопили.       Поняв, что его обман не удался, Михаил спокойно заявил:       – Лиза, я не просто еду на прогулку, у меня дела.       – Я знаю, дорогой, поэтому никуда ты без меня не поедешь.       – Лиза, ты помнишь, что жена должна во всём поддерживать и слушаться своего мужа?       – Непременно, – с улыбкой ответила ему любимая. – Миша, я прекрасно понимаю, куда ты направляешься. Ты хочешь доказать невиновность Корфа? Будем считать, что я желаю обратного. Вот ты мне и поможешь разобраться с этим делом.       Репнин устало глянул на свою неугомонную половинку и тихо ответил:       – Лиза, тебе может не понравиться то, что мы обнаружим. Оставайся дома.       Княгиня отрицательно мотнула головой, беря в руки бархатный капор, отделанный мехом. Михаил подал жене руку, и вскоре они выехали из ворот поместья. Репнин повел коней вглубь леса, уводя их с Лизой от дороги, где произошло покушение. Лиза несколько раз пыталась заговорить с мужем, но он просил её обождать с вопросами. Наконец он остановил своего гнедого и спешился, внимательно всматриваясь вдаль. Это точно то место, вон и дерево, расщеплённое молнией, и поворот к поместью родителей его жены. Он повернулся к Лизе и уверенно спросил:       – Как ты думаешь, мог ли Владимир попасть в твою матушку с этого места?       Лиза вздёрнула голову и так же уверенно ответила:       – Миша, Корф был лучшим стрелком вашего полка и одним из лучших в Императорской армии, неужели у тебя ещё есть сомнения?       Князь усмехнулся и жестом подозвал Лизу ближе. Она подошла, путаясь в подоле длинного тяжёлого платья. И тут поняла, что хотел показать ей муж. Место, где стояла княгиня в тот день, было почти скрыто густым подлеском.       – Но он же был верхом! – возразила Лиза на молчаливый вопрос. Затем повернула голову и всмотрелась в белоснежное марево. – Миша, эта дорога не ведёт к дому Корфов. Она прямиком уходит к трактиру.       – Именно туда мы с тобой и отравимся.       – А что ты хочешь там узнать? У тебя уже есть какие-то доказательства? Миша, ну не молчи, скажи хоть слово!       – Да, дорогая, я хочу выяснить, не оставлял ли кто в конюшне у трактирщика вороного коня несколько дней назад.       21 век. Санкт-Петербург. Театр       Владимир оперся на трость и со страхом, перемешанным с непонятным ему возбуждением, посмотрел на широкую лестницу. Сегодня он будет принимать участие в актёрском вечере, посвящённом дню рождения Василия Андреевича Жуковского. Ему, лично знавшему поэта, сегодня предстоит читать его стихи. Перед многочисленными зрителями. Кто бы мог подумать, что жизнь так повернётся, что ему придется играть на сцене. И не только ему одному, а вместе с Анной. Наверное, это судьба решила наказать его за когда-то брошенные слова «мы никогда не встретимся с вами на сцене». Сегодня вечером эта встреча состоится.       Он повернул голову и увидел, как Анна в бальном платье с открытыми плечами и пышной юбкой поправляла перед зеркалом белокурые локоны. Владимир переступил на здоровую ногу и вдруг услыхал громкий голос Калиновской:       – Вы хотите, чтобы актриса моего уровня и таланта выступала на одной сцене с костюмершей?       – Ольга, я прошу вас, тише, – раздался негромкий голос, но Калиновская не останавливалась:       – Если эта недоучившаяся выскочка выйдет сегодня на священное для меня место, – она сделала паузу, стараясь обратить на себя внимание, – то ноги моей в этом театре не будет!       Корф опасно прищурился и резко обернулся, краем глаза заметив бледное и растерянное лицо Анны. Но положение спас торопящийся куда-то Кирилл Матвеевич Шишкин, который, проходя мимо и не отрывая глаз от кипы бумаг, бросил:       – Нет проблем, Ольга, всё равно ваше участие в театральных постановках под большим вопросом. Вы ведь у нас дива сериального мыла, не так ли?       Раздались цокающие звуки каблучков, и тихий женский голосок слащаво протянул:       – Ну к чему так торопиться? Ки-и-и-ра, ты же не хуже моего знаешь, что лучшей Анны Невил тебе не найти.       – Я подумаю, но пока считаю иначе. Вот Наташа Репнина. Или Лиза Долгорукая…       Корф улыбнулся Анне, и они вошли в зал. К ним подходили поздороваться, пожать руку Корфу и поцеловать затянутую в перчатку ладошку Анны, запросто хлопали барона по плечу, откровенно любовались красотой его бывшей крепостной, а он чувствовал, как нарастает раздражение и злость.       – Владимир, я прошу тебя, не принимай всё это так близко к сердцу.       – А я и не принимаю, – небрежно бросил Корф, натянуто улыбаясь очередному актёру.       – Меня ты не обманешь, вспомни, от этого вечера во многом зависит наша с Володей судьба. Маша приложила столько сил для этого. Помоги нам. Я и так волнуюсь сверх всякой меры, ещё эта Калиновская…       Корф повернулся к Анне, сжал её голову в ладонях и тихо проговорил:       – Всё будет хорошо. Помнишь, как отец верил в тебя? Ничего не бойся, представь, что добрый дядюшка рядом, пой для него. А я буду рядом.       Через несколько минут Владимир поднялся на сцену, опустился на высокий стул и, глядя в тёмный зал, тихо начал читать: В тени дерев, над чистыми водами Дерновый холм вы видите ль, друзья? Чуть слышно там плескает в брег струя; Чуть ветерок там дышит меж листами; На ветвях лира и венец… Увы! друзья, сей холм – могила; Здесь прах певца земля сокрыла; Бедный певец!       Он сделал паузу и услышал первые аккорды. Анна играла любимый романс отца, он читал знакомые строки, и они будто вернулись в тот страшный зимний вечер, когда стояли перед свежей могилой, вспоминая и печалясь.       Когда Корф произнёс последние слова, в зале стояла гробовая тишина. Потом кто-то глубоко вдохнул и раздались первые аплодисменты, что скоро переросли в искренние овации. Громче всех кричал опоздавший Романов, стоя на стуле и сложив ладони рупором:       – Володька, шельмец! Ещё! Браво!       Потом были романсы, дуэты, актёры делились своими воспоминаниями о спектаклях и читали полюбившиеся им стихи великого поэта, но первый номер, что исполнили супруги Корф, остался недостижимой вершиной, и никто не знал, что барон Владимир Иванович Корф думал только об одном – если бы сам автор мог бы хоть одним глазком заглянуть на этот праздник и узнать, что даже через два столетия его стихи будут будить в людях только светлые и добрые чувства.