Последствия иных перемещений

      21 век. Санкт-Петербург. Квартира актёра Корфа       Ещё прихрамывая и опираясь на трость, но помогая Анне донести из магазина сумки (а что делать, слуг здесь нет, одни хозяева; хорошо, что есть хотя бы повсеместно это дивное устройство под названием лифт), Владимир тоже обратил внимание на всю эту приближающуюся «сердечную Валентинову вакханалию». Особенно подвержена была этому веселая молодёжь: шарики-сердечки, поцелуйчики-объятия у всех на виду, что также не могло не амбарассировать (от франц. embarras – «смущение, неловкость») дворянина из 19 века.       – Анна, можешь мне объяснить, что это за праздник такой у вас? Что он означает теперь? – спросил барон, прислонясь к косяку двери, ведущей в кухню.       Женщина тем временем разбирала принесенные из супермаркета пакеты.       – 14 февраля? – уточнила она и пожала плечиком. – Это, как я понимаю, новый праздник, день влюбленных, Валентинов день. Мы с Володей его не отмечаем. Во-первых, у нас свой семейный праздник в эту дату – день рождения Надежды Николаевны. Во-вторых, это праздник не православный, да и мой муж считает, что для того, чтобы признаться друг другу в любви, подарить цветы и другие приятности, ждать праздника вовсе не нужно! К тому же, у нас есть личная дата в календаре – день нашего венчания. Имеется ещё и 23 февраля для мужчин, и 8 марта для женщин. А уж цветами меня муж не обижает почти ежедневно, – улыбнулась Анна. – Варя с Женечкой гуляют. Не хочешь посмотреть ещё какой-нибудь Володин фильм?       – Подожди, присядь… У Шекспира, помнится, безумная Офелия что-то пела про Валентинов день… – остановил её барон, силясь переварить полученную информацию. – А 23 февраля и 8 марта это что?       – О, – усмехнулась Анна, опустилась на стул и продолжила: – Тут я двумя словами не обойдусь… Этим праздникам в России уже лет сто… Мне самой пришлось гуглить…       – Гу… Что? – не понял озадаченный Корф.       – Читать, искать в… В устройстве, в телефоне, в ноуте… – пояснила Анна.       Владимир кивнул в надежде, что понял всё верно.       – Как ты видишь, – она все ещё смущалась говорить ему «ты», но старалась, – монархии в России теперь нет. В 1917 году сложилась такая ситуация, что Император Николай II Романов, правнук известного тебе Николая I Павловича, вынужден был отречься от престола. Была война, и обстановка  в стране накалилась до предела.       – А с кем была война? – спросил Владимир.       – С Германией. Но там была коалиция стран, это была мировая война, первая…       – С Германией?! – неверяще воскликнул барон. – Что за вздор? Когда у нас все принцессы, начиная с Екатерины Великой, родом из Германии?       – А я тебе скажу, – Аня усмехнулась, – что и у последнего Императора Николая II супруга Александра Фёдоровна тоже, кстати… Она так же была оттуда. И это дополнительно ставилось ему в вину в том числе. Тогда даже Петербург переименовали в Петроград, на русский манер, презирая всё немецкое. Словом, Государь надеялся, что отречением, этой своей жертвой он спасёт Россию от раскола и распада, но не получилось. Произошла революция, нечто сродни французской. В итоге власть в стране получила новая группа лиц, большевики. Начался, форменный хаос поначалу, Гражданская война. К сожалению, это была война не только между партиями, но и с самой историей. Мне тяжело об этом говорить, но одной из главных целей новой власти было уничтожение дворянства, Владимир. Род Корфов практически был уничтожен. Многие погибли на войне, кто-то уехал за границу, а некоторых расстреляли. Такая же участь постигла не только знаменитые дворянские роды, но и семью Императора.       Корф недоумевающе смотрел на Анну. Ему просто не верилось, не хотелось верить в столь страшную судьбу, что предстояла потомкам…       – Тогда многое изменилось, менялась история страны, ценности, что-то было хорошее, что-то плохое. Но так было. И вот 23 февраля 1918 года новое правительство подписало декрет, то есть указ о создании новой, Красной Армии, по цвету флага той власти. С тех пор этот день и отмечают. Вначале это был праздник только военных, а теперь и всех мужчин, порою даже не служивших в армии. А 8 марта – это в честь выступления женщин за свои равные гражданские права. Сейчас это просто день весны и цветов, такой день внимания, когда все мужчины скупают цветы для своих женщин, моют за жён посуду, а некоторые даже готовят праздничный стол… – лукаво улыбнулась Анна.       – Это всё сложно осознать сразу… – признался барон. – Война, революция, новая страна, новая армия, женщины, цветы… Ты многое узнала за эти пару лет в этом веке!       – Я тебе больше скажу: той страны, своего рода тоже Империи, которая образовалась после революции, тоже уже нет. Есть Российская Федерация… Но праздники всё равно отмечают.       – Да, я видел у Вас… тебя новый глобус, – кивнул барон. – Мир изменился. А всё же Россия стояла, стоит и будет стоять! – убежденно заявил он.       Анна улыбнулась:       – На этой патриотической ноте предлагаю пойти посмотреть Володин фильм о войне.       Она гордилась мужем, его талантом, его работами, и ей хотелось, чтобы барон всецело осознал, какой это труд…       «Русский офицер – всегда русский офицер,» – думал Владимир из века 19-го, внимательно наблюдая за событиями, происходившими на плазменном экране.       19 век. Поместье Долгоруких       Княгиня Мария Алексеевна павой вошла в свою спальную. Взгляд её упал на туалетный столик, и она, разумеется, сразу же заметила перчатки.       «Что за бред? И чья это шутка нелепая? – подумала рассудительная женщина, взяла испачканную улику в руки и рассмотрела со всем тщанием. – Я не сошла с ума и точно помню, что те перчатки горничная вычистила, там и следа крови не осталось! Почему? Как?.. как в тот день! Откуда… Откуда?! Нет, нет, ничего они не узнают, ничего не найдут!» Княгиня решительно швырнула перчатку в печь. «Не прознать вам, как всё было! Княгине Долгорукой никто не помешает. Старого сводника отправила на тот свет, и с его отродьем справлюсь!»       Величаво улыбнувшись своему отражению, Мария Алексеевна с лёгким сердцем отправилась на покой. Ни совесть, ни дурные сны ничуть не беспокоили её, и княгиня превосходно почивала всю ночь.       Наутро стоило лишь хозяйке отпустить горничную, что помогла одеться и причесаться, как сердце совершило бешеный скачок к горлу. В отражении туалетного зеркала на противоположной стене, за спиною у хозяйки болталась зацепленная за завиток кованого бра… её перчатка! И вновь, как и накануне вечером – три пальца испачканы бурым. Большой, указательный и средний… Кровь… Снова кровь. Её всюду преследует кровь! Тогда, когда она почти отомстила Петру за все его измены, за все насмешки над её любовью и гордостью – тогда тоже было много крови… Она почти отомстила… Почти… Предатель оказался живучим. Ну ничего, и до недостойного супруга дойдёт черёд! Дайте только рассчитаться со сводниками Корфами.       Но она же вчера сожгла ту перчатку… Или то была перчатка с другой руки? Не припомнить… Нет, сейчас правая… А давеча… с которой руки была вчера? Тогда за оцарапанный лоб она схватилась правой рукою… И эта… тоже правая… И что? Сжечь, в огонь, чтоб никаких напоминаний самой себе… О чём?       Да, кстати, о чём это она, удивилась Мария Алексеевна, закрывая дверцу печи, за которой корчилась, будто живое существо, изящная вещица из превосходно выделанной кожи…       Испорченное настроение хозяйки почувствовали на себе с утра все обитатели дома. Горничные прятались по углам, боясь попасть на глаза барыне и быть битыми какой-то тетрадкой, что выпало на долю бедняжки Акулины в будуаре Марии Алексеевны за недостаточно проворно поданные перо и бумагу, муж перед завтраком удостоился лишь злобного шипения сквозь зубы. За столом воцарилось тягостное молчание. И лишь супругам Репниным, казалось, всё было нипочём. Они обменивались сияющими взглядами, едва поглядев на хмурую хозяйку. Но Марии Алексеевне было не до них. Она мрачно обдумывала планы дальнейшей мести семье соседей.       21 век. Санкт-Петербург. Квартира актёра Корфа       С самого утра, стоило только за завтраком включить телевизор, постоянно слышалось одно и то же: «С днём святого Валентина!» Размеренными движениями месившая тесто на именинный пирог Варвара не выдержала:       – Ну конечно, святой для нас, православных, праздник, ага…       Обменявшись быстрыми проказливыми взглядами, «супруги» спрятали улыбки и без комментариев продолжили завтрак. Анна следила за Женечкой, чтобы игрушки не летели от столика для кормления хотя бы в сторону миски с тестом. В утренних новостях ведущие перешли к погоде, а затем к сюжету о состоянии дел в «небесной канцелярии»:       – По сведениям учёных-астрономов, на Солнце произошёл гигантский всплеск. По мощности это явление превосходит все, когда-либо зафиксированные за всё время научных наблюдений. Для нашей планеты последствия выброса энергии светила достигнут своего максимума сегодня примерно в полночь по московскому времени…       Переглянувшись, Анна и Владимир мгновенно указали друг другу глазами прочь из кухни. На лицах у обоих было написано: нужно срочно поговорить.       – Тётя Варя, мы сейчас. На минуточку. Присмотрите за Женей?       – Надо так надо… – с недоумением проводила женщина взглядом стремительно умчавшихся из-за стола Корфов.       Свернув в гостиную, Анна возбуждённо заговорила, едва сдерживая желание просто кричать, но приходилось соблюдать осторожность.       – Владимир, возможно, это наш шанс!       – Да, да, я тоже об этом подумал, – так же полушёпотом присоединился барон. – Если вы с Анечкой поменялись местами в день Солнцестояния и имели возможность всё вернуть через год в такой же день, то на перемещения, скорее всего, влияет именно состояние Солнца. Если сегодня в полночь…       – Да, если сегодня оно невероятно активно, может, это шанс? Господи, пожалуйста, пусть это будет шанс! – по-прежнему вполголоса, но со всей пылкостью бывшая крепостная подняла глаза вверх, взывая к Высшим Силам.       – Что же, попробуем. По крайней мере, мы ничего не теряем. Не так ли, Анна?       Женщине ничего не оставалось, как кивнуть.       – Значит, после возвращения от Надежды – ещё одна попытка в полночь? У часов?       – Да, Владимир. И всё-таки попробуй хотя бы взять в руки томик Жуковского. Мало ли… – неуверенно поглядела она на барона.       Секунду подумав, тот согласно кивнул. Получив в ответ слабую улыбку с привкусом робкой надежды, аристократ изящным жестом пригласил даму вернуться обратно к завтраку.       19 век. Поместье Долгоруких       В крайнем волнении Лиза ходила из угла в угол просторной спальни. Ну где же Миша! Неужто так много времени нужно, чтобы доехать до Двугорского и вернуться? Возможно, что-то произошло по дороге? Или не нашлось нужного тона и пришлось ехать аж в Санкт-Петербург? А может, на обратном пути Мишель встретил маменьку и чем-нибудь выдал себя? Господи, ну что же так долго! Наконец, за окном послышался цокот приближающейся лошади. Лиза прилипла к замёрзшему стеклу, будто маленькая девочка.       – Слава Богу, приехал!       Нетерпеливой княгине хотелось тотчас же броситься бегом вниз, встретить Михаила в передней, но следовало быть осторожной, чтобы не переполошить весь дом. С огромным трудом Лиза заставила себя дождаться мужа, не покидая комнаты.       Князь не заставил себя доло ждать. По коридору приближался звук знакомых шагов. Лицо княгини озарила улыбка предвкушения, в глазах зажёгся озорной огонёк.       – Миша, ну как?! Ты нашёл нужный цвет? – набросилась она с расспросами на мужа, едва он успел войти.       – Тише, Лизанька, умоляю, иначе всех сейчас на ноги поднимешь, – пытался урезонить князь неугомонную жену, бросая на кровать свёрток, перевязанный узкой лентой. Хотел было поцеловать нежную щёчку, да не тут-то было! Супруга уже была полностью поглощена изучением привезённого. Нетерпеливо разорвав бумагу, Лиза вывалила на расшитое покрывало с полдюжины пар женских перчаток.       – Но это же всё не то! – воскликнула она.       – Прости, душа моя, что смог найти в местной лавке. Ну не в столицу же ехать, право слово.       – Миша, но всё это отличается от нужного! – горячилась княгиня. – Это сомон, эти – коричные, а тут совершеннейший чесучовый. У маменьки же перчатки были юфтевые, с пуговицей по манжету. Из всего этого сгодится разве что влюблённый жираф!       – Какой жираф? – уставился князь на супругу, едва не уронив челюсть.       Укоризненно глянув на свою сильнейшую половинку, Лиза попеняла:       – Ах, Мишель, нельзя же быть настолько несведущим в вопросах моды!       – В подобных вопросах я полагаюсь всецело на Вас, дорогая, – шутливо поклонился он жене, попутно улучив момент и коснувшись губами её виска.       – Оставь же, Миша, ей-богу, – отмахнулась княгиня, продолжая рассматривать перчатки, прикладывая друг к другу из разных пар и сравнивая выделку. – Нужно ещё решить, будем ли использовать левые из каждой пары. В первую очередь мы подложили маменьке её левую в расчёте на то, что от неожиданности она не обратит внимания. А вдруг теперь она станет осторожнее и пристальней будет рассматривать подброшенные предметы? Миша, – голос её дрогнул, – вдруг у нас не получится?       – Должно получиться, – уверенно заявил муж, присаживаясь рядом и обнимая. – У нас нет иного пути. Иначе… – он тяжело вздохнул.       – Иначе Владимира сошлют на каторгу, – договорила за мужа Лиза.       Сказавшись больной, княгиня Репнина не спустилась к обеду. Мария Алексеевна велела отправить в комнату старшей дочери хотя бы бульону и поднялась навестить сама тотчас же после десерта. Оглядев вполне благополучную Лизу, что с аппетитом жевала пирожок, уставившись в книгу, мать возмутилась.       – Лиза! – с порога грозно начала она. – Что за детские выходки?! Объяснитесь, Елизавета Петровна!       – О чём Вы, маменька? – молодая княгиня Репнина подняла глаза от нового романа, который, кажется, её весьма занимал, и посмотрела на мать. – Присаживайтесь, прошу, – спокойно предложила она.       – Благодарю Вас, – не скрывая доли сарказма и ехидства, отозвалась Мария Алексеевна и села рядом с дочерью на кушетку. – Что за капризы, в конце концов? Отчего не пришла к столу?       – Не хотелось, – беспечно пожала плечами мадам Репнина, ничуть не смутившись недовольством родительницы. – Не желаете пирожка, маменька?       Лиза взялась за салфетку, которой была прикрыта тарелка с целой горкой румяной аппетитной выпечки, что принесла сердобольная Аграфена вместе с приказанным барыней бульоном для старшей княжны. Под салфеткой уж была приготовлена очередная выпачканная в брусничном варенье перчатка. В этот момент раздался стук в дверь и тихий голосок Сонечки:       – Лиза, можно к тебе?       – Конечно, Соня, входи!       Ловко схватив вместе с салфеткой и «улику», Елизавета небрежным жестом бросила кусок ткани между собою и маменькой на яркий шёлк сидения, чтобы спрятанный внутрь салфетки предмет сестре было не разглядеть, ежели вдруг полотно не до конца прикроет перчатку.       – Не желаешь пирожка?       Несколько смущённая тем, что нашла сестру не одну, а в обществе суровой маменьки, Соня робко покачала головой.       – Благодарю, Лизанька, я хорошо пообедала за столом, более ничего не хочется. Как ты себя чувствуешь?       – Вполне благополучно, спасибо. Ты что-то хотела, Сонечка?       – Да. Ежели ты здорова, не составишь мне компанию для прогулки? На свежий воздух хочется. Погода просто замечательная.       Скривившись, молодая княгиня покачала головой.       – Прости, я совершенно не расположена выходить из дома. Погуляй без меня.       Опасаясь, что без сопровождения на прогулку её не выпустят, княжна обратилась к матери:       – Можно мне пойти одной? Я не собираюсь выходить дальше парка, маменька.       – Ступай, подыши воздухом, моё сокровище. Но горничную всё же возьми. Мало ли что.       – Как скажете, маменька, – кивнула послушная дочь и упорхнула.       Воспользовавшись тем, что внимание матери было обращено к Соне, Лиза незаметно постаралась столкнуть салфетку на пол, одновременно с аппетитом откусывая в очередной раз от своего пирожка. Повернувшись к старшей дочери, Мария Алексеевна едва не подпрыгнула в ужасе:       – Что?! Ч… что… Что это такое?! – она уставилась выпученными глазами на третью за последние сутки окровавленную перчатку.       – О чём Вы, маменька?       – Откуда здесь это? – княжеский перст дрожа указывал на посторонний для этой комнаты предмет. – Что это за перчатка?       – Перчатка? Какая перчатка? – изобразила искреннее недоумение Лизавета. – Я не понимаю, маменька!       – Не понимаешь? – повысила голос Мария Алексеевна. – Я ещё не сошла с ума!       – Да о чём Вы толкуете, маман?       – Милые дамы, что стряслось? Что за спор? – в комнату на шум, отобедав, заглянул князь Мишель.       – Повлияйте же на свою жену, Михаил! – потребовала возмущенная тёщенька.       – На Вашу дочь? Полагаю, её поздно перевоспитывать, уважаемая Мария Алексеевна, – с серьёзным видом деланно вздохнул Репнин, а затем светло улыбнулся. – Да я её и такую люблю!       – Вы сговорились, детки мои, да? – ахнула княгиня, переводя взгляд с любезного зятя на родную дочь и обратно. – Против меня?       – Да в чём дело-то, Мария Алексеевна? – выразил недоумение Миша.       – Маменьке где-то пригрезились какие-то перчатки, – пояснила ему супруга. – Я тоже не понимаю, – пожала она плечиком.       – Пригрезились? – мать посмотрела на неё. – Сподобил Господь дожить…       С этими словами Мария Алексеевна удалилась, опасливо покосившись ещё раз на перчатку, внезапно почувствовав головокружение и боль в висках.       – Ну что, удалось подложить следующую? – спросила Лиза, пряча перчатку под замок в одну из шкатулок. Получив утвердительный кивок, уточнила: – И куда же?       Слегка смущённый князь отвёл глаза.       – Неужели Вы осмелились засунуть её в ночную вазу любимой тёщи?       – О нет, до такого святотатства я не дошёл! Но мне пришла в голову мысль заглянуть за ширму…       Сдавленный смешок вполне показал отношение супруги к идее оставить поддельную «улику» в столь интимном уголке материнской спальни.       – Лиза, ты действительно сможешь пойти до конца? Тебе не станет жаль родную мать?       – Миша, – горячо заговорила Лизавета, взяв мужа за руку и усаживая его рядом. – Я уверена, что Владимира не было на той поляне вовсе! Маменька ненавидит всё семейство барона, она даже в лице меняется, когда слышит упоминание о наших соседях. Мы должны найти правду, Миша! Я поняла, как заставить маман признаться!       – Новый план, дорогая? – покачал головой князь Репнин.       – Увидишь, – Елизавета оставалась верна себе.       В тот день княгиня Долгорукая обнаружила испачканные перчатки в рукаве шубки, когда решила прогуляться перед ужином, в бюро рядом с письмами Андрея из Корпуса и командировок и даже под кувшином для умывания, отходя ко сну. Одержимая безотчётным страхом непонятно на чём основывающихся разоблачений, всякий раз «улика» отправляла в печь, пока никто не успел увидеть! Ведь на перчатках каждый раз кровь! Она уже не находила себе места – кровь теперь чудилась ей повсюду: в чашке с вечерним чаем, в воде для умывания, вместо рдяно-красных рябиновых бусин на ветках за окном… Лишь огонь может уничтожить кровь! Душа требовала мести.       Следующий день начался так же, как предыдущий – окровавленная перчатка болталась на бра напротив туалетного столика. Пришлось и с нею расправиться, с воплем зашвырнув в еле шающую печь, прежде чем кликнуть горничную помочь одеться. Впрочем, перепуганная криком барыни Акулина уже и сама скреблась в дверь, опасаясь, что барыне стало худо. Что за бестолочи – скоро без спросу в комнаты врываться станут, мерзавки! Ещё чуть – и эта увидала бы кровь на злополучной перчатке!       Перед завтраком в комнату к княгине Репниной заглянула Татьяна:       – Лизавета Петровна, Вы что ж не спускаетесь-то? Трапезничать уж подали, все собрались, Вас ожидают…       – Танюша, скажи там, что мне нездоровится и я не выйду, – попросила Лиза.       – Мария Алексеевна не поверит, да опять сюда придёт, разбираться…       – Этого я и добиваюсь – пояснила неугомонная княгиня. – Чтобы маменька сюда пришла!       Таня в ответ сокрушённо покачала головой, но ничего более возражать не стала и ушла передать слова молодой княгинюшки домашним.       Михаил, предупрежденный о планах супруги, предположил, что Лизавета просто переутомилась. Князь Пётр Михайлович хитро подмигнул зятю и даже как-то обрадовался недомоганию дочери, видимо, вообразив, что скоро станет дедом. Соня и Андрей выразили сочувствие. И лишь Мария Алексеевна, покачав головой и пробормотав что-то про капризы, пообещала позже навестить дочь.       Когда княгиня поднялась к Лизавете, то ещё подходя к комнате услышала смутно знакомую мелодию. Женщина открыла дверь. Лиза стояла перед окном, задумчиво обхватив себя руками. За индевеющим стеклом покачивались на февральском ветру крупные рябиновые гроздья. «И здесь кровь…» – превозмогая вернувшуюся головную боль, подумала Мария Алексеевна. На подоконнике стояла открытая музыкальная шкатулка, из которой и лилась та музыка. Рядом лежала окровавленная перчатка.       – Как ты себя чувствуешь, Лизонька? Лучше? – заботливо осведомилась мать, переступая порог, не спуская глаз с грязно-бурых пятен на выделанной коже.       Княгиня Репнина обернулась и весьма натурально изобразила удивление при виде маменьки, хотя готовилась и ждала её.       – Да, – кивнула в ответ. – Нет аппетита и немного болит голова. Посмотрите лучше, маменька, – Лизавета взяла в руки шкатулку. – Какая прелестная вещица! Вы помните? Это подарок Ивана Ивановича и Анны. На Рождество, несколько лет назад. Тогда ещё старый барон был жив…       – Барон? Корф? И эта… – черты Марии Алексеевны исказились и напрочь утратили всякую приятность.       – Маменька, что с Вами? – Лизавета пристально следила за её лицом. – Вам дурно сделалось? Вы так побледнели. Или Вам опять перчатки где-то померещились?       – Лиза! Усвой, уразумей и запомни раз и навсегда! Ибо повторяться я не стану! Я не желаю даже слышать о семействе барона Корфа! – заявила, словно отрубила Мария Алексеевна. – Ты поняла меня, Лизавета? Ни видеть, ни знать не хочу ни их самих, ни подарочков от них!       С этими словами княгиня Долгорукая решительно покинула комнату, ощутимо хлопнув за собою дверью, оставив дочь в замешательстве и гадающей: достигла её уловка цели или требуется продолжать?       Мишель проследил за тем, как тёща быстрым шагом пересекла коридор и скрылась в собственном будуаре.       – Лиза, кажется, твоя матушка на грани. Ещё раз подумай, и если не тверда в своём решении – самое время остановиться, – заявил он супруге, вернувшись в комнату. – Я только что видел Марию Алексеевну, мне показалось, что она как-то не в себе, взгляд у неё какой-то странный.       – Если маменька и сошла с ума, то это не из-за меня, а из-за своей ненависти! – порывисто воскликнула Лизавета.       – А итог будет один: либо твоя мать окажется в лечебнице для душевнобольных, либо отправится на каторгу.       – Она может ещё уйти в монастырь, замаливать свои прегрешения! – возразила мужу княгиня Репнина.       – Дай то Бог, чтобы всё окончилось для неё столь благополучно, – вздохнул Михаил.       Объятая ненавистью, Мария Алексеевна лихорадочно перелистывала страницы дневника старого барона Корфа, и жажда мщения всем его потомкам до седьмого колена захватывала её всё сильнее, всё неотвратимее… Эти проклятые Корфы получат своё прямо сегодня, немедленно!       От двери раздалось робкое:       – Барыня, Пётр Михалыч велели узнать, изволите ли завтракать.       – После! Да кликни мне Дмитрия!       – Как прикажете, барыня.       Покуда ожидала верного слугу, левой рукой нацарапала несколько строк как можно небрежнее.       – Звали, барыня?       – Входи.       Княгиня поглядела на него так, что верный слуга невольно отшатнулся. Но быстро взял себя в руки, поклонился.       – Сейчас пойдёшь в корфовскую деревню, ту что сразу за нашей мельницей, не ближнюю, поймаешь пацанёнка помельче, чтоб умишка небольшого, не шустрого. Отдашь вот эту записку и велишь передать своей барыне, – Долгорукая страшно, холодно улыбнулась враз онемевшими губами, – Анне Петровне, что ведьма Сычиха велела ей срочно отдать, прямо в руки. И напугать мальца покрепче надо. Бегом беги, не медли, не то беды не миновать. Понял?       – Да как не понять, барыня, – кивнул холоп.       – Сам вернёшься сюда, сани запряжёшь, в амбаре возьмёшь бутыль с лампадным маслом, в сани принесёшь. И сена в мешок сунь поболее, чтоб не разбилась, пока доедем.       – Сделаем, барыня, не извольте беспокоиться.       – И углей побольше в жаровню заготовь.       – Далече поедем, барыня?       – Да… далече… очень… Дальше не бывает. – И вновь глаза хозяйки блеснули, как показалось Дмитрию, самим что ни на есть адовым огнём. – Только всё сам, никому не перепоручать! Понял ли?       – Всё понял, барыня.       – Как всё исполнишь, сразу доложи! Ступай.       21 век. Санкт-Петербург. Квартира профессора Голицыной       Перенесший уже вполне сносно дорогу на такси от дома Корфов до сегодняшней именинницы барон задумчиво следил в окно за редкими снежинками, лениво ложащимися на ветки рябины, отягощённые крупными алыми гроздьями. «Варвара всегда повторяла в детстве нам с Анной – много рябины и калины к суровой длинной зиме. Да уж, кто бы знал, что в итоге выйдет из любимой батюшкиной воспитанницы…» Владимир оглянулся через просторную гостиную на широкий проём, весьма условно отделяющий зону кухни от остального пространства, с другой стороны плавно переходящего сквозь такую же арку в подобие кабинета с книжными стеллажами до самого потолка. Будь хозяином жилища мужчина, барон назвал бы смежное помещение курительной. Но на полках ближе к письменному столу теснилась медицинская литература на нескольких языках, в вазе на подоконнике благоухал свежий букет от коллег (принесённый Корфами сразу торжественно водружён в центр обеденного стола в гостиной), а во вкусе письменных приборов явно читалась женская рука. И разумеется – никакого запаха табака, лишь тонкий аромат изысканных духов знающей себе цену дамы.       Барон вновь обратил своё внимание на суетящихся вокруг плиты женщин. Надежда и Варвара что-то ловко раскладывают по тарелкам, Анна ласково улыбается дочери, что уютно устроилась в материнских руках. Неужто это та неприступная барышня, края платья которой он когда-то не дерзал коснуться? Для которой танец в костюме одалиски был страшнее смерти? Стройная фигура теперь полностью очерчена тончайшим васильковым шёлком, ноги открыты почти до самых колен… Боже, как же всё-таки теперешние мужчины постоянно справляются с ежеминутным соблазном выставленных напоказ женских тел?! Ему самому с каждым днём всё сложнее преодолевать уже не просто тоску по любимой женщине, а необходимость быть с нею… Мerde, это мука адова для молодого, полного сил мужчины – жить так долго в разлуке с женою! Но об измене любимой барон не допускал и мысли, не узнавая в теперешнем и себя, того, свободного от… От чего? От любви? Она и тогда жила в нём, невысказанная, похороненная на самом дне души, но жила. А вот распустила крылья его любовь лишь встретившись с иной Анной… Ныне далёкой, возможно, уже недостижимой. Неисповедимы пути Твои, Господи!       С трудом оторвавшись от созерцания белокурой красавицы, барон вновь обратил свой взор на морозную улицу. Куда-то спешили немногочисленные прохожие, среди них выделялся молодой человек с неохватным букетом бордовых роз и огромным розовым игрушечным медведем, которого приходилось то и дело поправлять под мышкой. Что-то неуловимо знакомое мелькнуло в силуэте мужчины, подходящего с гораздо более скромным букетом к подъезду Надежды. Чуть приостановившись, он поднял лицо как раз к окну на втором этаже, возле которого стоял Владимир. Барон едва не вскрикнул. Отпрянув от стекла, поспешил в кухню, тяжело опираясь на трость.       – Возможно, у меня разыгралось воображение, но там, кажется, сам Бенкендорф!       Весьма хиро улыбнувшись, именинница приподняла бровь в точности так, как выходило это у племянника:       – Что, страшно?       – Просто я не понимаю, что понадобилось здесь…       Звонок в дверь не дал Владимиру договорить.       – Пойду встречу гостя. А вы сделайте лица попроще, очень вас прошу! – смеясь, Надежда отбыла в прихожую.       Полковник являл собою образец элегантности. Длинное кашемировое пальто, белоснежный шарф, до блеска начищенные ботинки. Под верхней одеждой вместо привычного тёмно-синего кителя на Александре Христофоровиче сегодня безупречно сидел тёмный костюм-тройка, жемчужно-серый галстук украшала стильная булавка с крупным агатовым глазком в комплект с запонками, из нагрудного кармана выглядывал уголок белого шёлкового платка. Обозрев подобное великолепие, прижимающая букет к груди хозяйка не удержалась от сарказма:       – Ну прямо сватовство гусара!       Неужели показалось, что грозный следователь слегка покраснел? Или просто побагровел от возмущения насмешкой?       – В случае чего, это было бы сватовство полковника.       Заразительно, открыто, по-девчоночьи захохотав, Надежда гостеприимным жестом пригласила входить.       Услышав из коридора звонкий смех именинницы, ничего ровным счётом не понимающие Корфы переглянулись и вышли в гостиную. Оценив немую сцену, достойную таланта господина Гоголя, полковник юстиции первым нарушил молчание:       – Добрый день, господа… – но в его многозначительном смешке в усы явственно читалось невысказанное, но придержанное буквально в последний миг «господа подозреваемые».       – Здравствуйте, господин Бенкендорф, – в конце концов, барону было не впервой пикироваться с всесильным главой Третьего отделения.       Хозяйке ничего не оставалось, как позвать всех к столу.       Когда шампанское было откупорено и Владимир, с трудом удерживаясь в обращении с чужой тётушкой на «ты», провозгласил:       – Поздравляю с днём рождения, дорогая Надюша! – Александр Христофорович чуть не выронил бокал и уставился в упор на хозяйку, что задорно сияла хитрющими глазищами.       Выставлять себя круглым дураком, что не догадался обратить внимание на дату рождения, когда запрашивал в базе домашний адрес, полковник, разумеется, не стал. Воодушевлённо присоединившись к тосту, быстро прикинул возможные варианты выхода из щекотливого положения. Отдал должное кулинарным талантам именинницы. Сохраняя лицо, бесстрастно поинтересовался, где может покурить, молясь про себя, чтобы племянник не надумал составить ему компанию. Под предлогом присутствия в квартире маленького ребёнка был выставлен в сопровождении антикварной серебряной пепельницы на лестничную площадку. Мгновенно вытащил телефон:       – Шубин? Знаю, что воскресенье. Есть дело на миллион. У тебя банковская карта к номеру телефона привязана? А ближайший ювелирный от тебя далеко? Не бухти, Лёшка, если сделаешь всё, что сейчас скажу, меньше чем за час – завтра у тебя дополнительный выходной. На весь день. Вплоть до вторника.       После телефонного разговора Бенкендорф чрезвычайно довольный собой вернулся к столу. Нетронутая пачка сигарет мирно покоилась в кармане оставшегося в прихожей пальто.       Маленькую Женечку очень заинтересовала блестящая штуковинка на галстуке незнакомого дяди, и сидящей рядом с ним Анне постоянно приходилось отвлекать дочурку, что тянула любопытные ручонки к платиновой булавке.       – Малышка, давай не будем дяде мешать кушать. Вот, посмотри, какие у твоего слоника ушки, глазки, – пыталась мать занять непоседу яркой игрушкой.       Снисходительно подмигнув, полковник процитировал отечественную киноклассику:       – Если женщина что-то просит, то надо ей это непременно дать. Иначе она возьмёт это сама, – и протянул руки к ребёнку с намерением взять от матери к себе на колени. К общему удивлению всех родственников, ветреная кокетка нескольких месяцев от роду со счастливой улыбкой отправилась в объятия «дяди Саши». Корф почувствовал весьма значительный укол ревности: к нему на руки Женечка шла с большой неохотой.       Надежда увидела сверкнувший недобро взгляд «племянника» и постаралась отвлечь его нейтральным вопросом:       – Как продвигается работа? Дубляж, кажется? Аня по телефону рассказывала.       – Вполне успешно. Травмы не мешают.       – Голова не болит? – продолжала тему Голицына, исподволь поглядывая, как заинтересованно глядит внучка на Александра Христофоровича, который явно нашёл общий язык с семейной принцессой. – Справляешься с нагрузками? Память не подводит?       – Надежда Николаевна, не беспокойтесь, – вступила в разговор Анна, – при дубляже читают с листа, там почти ничего не нужно помнить наизусть.       – Ну и хорошо, – улыбнулась именинница Владимиру. – Будем надеяться, скоро совсем оправишься от случившегося и всё будет хорошо.       – Будет ли всё хорошо, зависит не только от моего здоровья, – кинул многозначительный взгляд барон на следователя.       Хмыкнувший Бенкендорф вполне благодушно заметил, поправляя на малышке кофточку:       – Не волнуйтесь, разберёмся. Обязательно.       Периодически поглядывая на часы, полковник старался есть как можно медленнее, постоянно отвлекаясь то на малышку, то на вопросы о якобы чрезвычайно заинтересовавших его предметах интерьера квартиры. Хозяйка была вынуждена рассказывать историю окружающих вещей, задерживая подачу горячего блюда. Уже дожёвывая нежнейшую отбивную, Бенкендорф наконец облегчённо услышал звук поступившего смс. Оставалось лишь надеяться, что оно именно от Шубина. Мгновенно заглотив оставшееся, гость под недоуменные взгляды извинился и вышел «покурить перед десертом». В коридоре открыл сообщение. «Я у подъезда, груз со мной. Приём!»       – Шут гороховый, – буркнул шёпотом себе под нос следователь и отправился вниз.       Вернувшийся к столу гость с большим трудом сдерживал удовлетворение и предвкушение реакции на свой сюрприз. Получив свой кусок дружно расхваливаемого заранее Варвариного фирменного пирога, Александр Христофорович откашлялся и встал.       – Надежда Николаевна, я прошу прощения за задержку с вручением подарка, но лучше ведь поздно, чем никогда, верно?       На стол возле именинницы легла небольшая бархатная коробочка.       – Но… – растерянная Голицына не решалась взять подарок в руки. – Я ведь специально не предупредила о дне рождения, чтобы вы не тратились напрасно. Это было просто приглашение в гости. Вам не стоило этого делать.       – И тем не менее. Прошу вас, примите от всего сердца, Надежда Николаевна.       Всё ещё не уверенная в том, что от малознакомого мужчины, пусть и невероятно понравившегося, разумно принимать ювелирные украшения даже в день рождения (а в том, что в коробке находится именно драгоценность, именинница ни на йоту не усомнилась, впрочем, как и Корфы), Голицына открыла коробку.       – Боже, какая красота… – восхищённо вздохнула она, не сдержавшись.       На пурпурной ткани покоилась золотая подвеска в виде контура сердца, в нижнем уголке которого, будто на качелях, сидел курчавый младенец с огромными крыльями за спиной. В руке у тонко выполненной фигурки был крошечный факел, огоньком котрому служил прозрачный камешек с множеством микроскопических граней. Камень мгновенно поймал свет от хрустальной люстры над столом и разбрызгал по атласу подкладки радугу благородных бликов.       – Но… – без всяких пояснений поняв класс украшения по филигранности золотого литья и алмазному сиянию, Надежда поставила коробку обратно на стол. – Простите, я не могу это принять. Это слишком дорого. И совершенно не годится на роль простого знака внимания от почти… постороннего человека. Простите ещё раз.       Барон едва сдержался, чтобы не вскочить на ноги от возмущения и не вышвырнуть нахала вон. Преподносить дорогие презенты посторонней даме, пусть и в качестве подарка на рождение! Что он о себе возомнил? Как можно себя вести в доме, куда впервые получено приглашение, да ещё и в присутствии других женщин! Пусть оскорбление нанесено не его родной тётке, но покуда он здесь, барон чувствовал ответственность за семью своего «потомка», искренне надеясь, что попавший в его дом актёр так же не даст в обиду его близких.       Заметившая его раздражение, нетерпеливый поворот головы, дрогнувшие возбуждённо ноздри псевдомужа Анна тихонько пихнула под столом сидящего напротив неё «благоверного». Тихонько покачав головой, одними губами попросила: «Молчи!» Шумно выдохнувшему Владимиру осталось лишь положиться на умение Анны вести себя по принятым здесь правилам. Если для выражения возмущения поступком Бенкендорфа не время и не место – так тому и быть. Но всё же не удержался от саркастического замечания, рассмотрев подарок:       – Как оригинально! Купидон в день влюблённых.       Анна метнула ему быструю молнию осуждающего взгляда, тётка неодобрительно подняла очи горе. Хмыкнувший даритель не остался в долгу:       – Кому купидон, а кому и Ангел-хранитель. Не зря же докторов называют ангелами. Вы – хранители наших жизней. Пусть будет в помощь вашей работе, Надежда Николаевна.       Смущённая вконец именинница только и смогла улыбнуться в ответ:       – Что же, если ангел… Тогда… Спасибо большое, – и легонько погладила сияющий бриллиант.       19 век. Тюрьма в Двугорском уезде       – Афанасьич, знаешь, именинница я нынче, вот, племянничку пирожков принесла… – Сычиха насквозь прожигала мужичка-охранника в мундире своими тёмными опасными глазами. – С картошкой и грибочками пирожки. И ты бери, угощайся, вкусные, только пропусти повидаться, мил человек!       – Наши Вам поздравления! С грибочками? – усмехнулся пожилой страж. – А не с мухоморами ли сушеными, часом?       – Что ж я, по-твоему, родную кровь травить стану? Пропусти…       – Ну, ты… Вы… Не очень-то… Пойдёмте, уж уважу… – пробормотал охранник. Спорить с ведьмой он не решился. Один из ребят уж ей слово сказал. Парень молодой, здоровый… был. Недавно только женился. А теперь сам не свой чего-то ходит, мается. Ну её к лешему, колдунью эту, связываться – только себе дороже.       Лязгнул тяжёлый засов, и массивная дубовая дверь камеры со скрежетом отворилась.       – Посетительница к Вам, господин арестованный барон, – сообщил Афанасьич, пропуская Сычиху вперёд.       – Здравствуй, Володя… – поприветствовала та племянника.       – Здравствуйте, родственница, проходите, – усмехнувшись, кивнул Корф.       – Полчаса у вас, не более, – предупредил конвойный.       – Полчаса нам вполне хватит, – заверила стражника женщина и протянула ему корзинку. – Бери пирожки-то, угощайся, не стесняйся! Да один-то не берут, больше возьми! 3а моё здоровье! Вот так!       Охранник взял несколько пирожков и удалился в коридор, на свое место. Дверь глухо запирать не стал – не положено.       – Сегодня какое число? У Вас день рождения? – догадался Владимир. Он вспомнил свою тётку из 21 века.       – Да, вот проведать тебя пришла, – с улыбкой кивнула женщина.       – Поздравляю, желаю всех благ. Гостинцев, смотрю, мне принесли, спасибо.       – Потом угостишься, – туманно промолвила Сычиха и села на жёсткий стул у деревянного стола. – Присядь-ка тоже.       – Да я и так сижу, – хмыкнул Владимир, но опустился на стул напротив.       – Как нога твоя? Лучше? – поинтересовалась отшельница.       – Вполне, – кивнул головой узник.       – Вот и ладно… А мне сон нынче дурной опять приснился. Ни с того ни с сего. – Сычиха так вдруг, казалось, без перехода заговорила о другом: – Жар, огонь, всюду огонь, пожар… потом темнота… И чем всё закончится – непонятно. Странный сон…       – А для чего Вы мне всё это рассказываете? – насторожился Владимир.       – А чтобы не дремал ты… Кажется, Анна и Женечка тоже в том пожаре были…       – Ну, вот спасибо! А то я здесь устал прохлаждаться уже! – не сдержался Корф саркастически. – Теперь мне легче станет, совсем спокойно спать буду! – «Тут реальная опасность застрять в этом галантном веке навсегда, – думал он про себя. – К тому же на каторге! Так ещё и это! Вот принесла нелёгкая!»       – А ты погоди спать, Володя, – тихим голосом остановила его Сычиха. – Пусть другие спят, а ты времени не теряй да сам не теряйся…       – Что? – не совсем понял тётушку актёр-«барон».       Женщина приложила свой палец губам, тихо встала и осторожно прошла к дверям, а затем выглянула в коридор. Афанасьич, уронив голову на сложенные перед собою руки, мирно спал за своим немудрёным деревянным столом.       – Что с ним? – Шепотом спросил Корф, который тоже оказался рядом, опираясь на трость.       – Умаялся он, – пояснила Сычиха. – Пирожков моих отведал, вот и сморило.       – Так они… – начал догадываться Владимир.       – Травки добавила, успокаивающие, от бессонницы, – кивнула женщина. – Я пойду, пожалуй, племянничек. А ты будь здоров и не скучай.       И ведьма, словно видение из другого мира, растворилась в полутемном тюремном коридоре. А Корф всё стоял и словно завороженный смотрел на спящую фигуру в круге света, что дарила неказистая масляная лампада… Как поступить? Вот он, путь к свободе… И множество мыслей вдруг разом вихрем закружились в его голове.       То же время. Поместье барона Корфа       Анна читала записку и ничего не могла понять. Нет, буквы складывались в знакомые слова, но их смысл ускользал от понимания. «Анечка, тебе и маленькому Евгению грозит большая опасность дома. Как только получишь эту записку, бери сына и как можно скорее приходи ко мне. Я должна тебя всё рассказать. Жду. Сычиха».       Странным было уже то, что женщина писала к ней. К тому же, назвала юного барона не ласковым домашним «Женечка», как обычно. В голове баронессы мелькнула мысль о возможной ловушке. Но кто ей мог навредить в доме Сычихи?! Кто мог ждать её там? Тётушку Владимира взяли в заложники? И держат силой? Кто? Мария Алексеевна? «Ха! Это бред!» – оборвала подобные мысли Анна. Это методы 21 века, а не 19-го, в коем она теперь живёт. Что ей делать? И посоветоваться-то особо не с кем. Родного Володи рядом нет, Владимира тоже, а Варю пугать не хочется.       Словом, поразмыслив, Аня решила всё же пойти к тетушке Сычихе, а чтобы исключить всякие неожиданности и неприятности по дороге, взяла себе в провожатые Григория. Он и подвёз их с Женечкой на санях почти до самой избушки Сычихи, где коняга прошёл. А далее баронесса отпустила мужика. На обратном пути Гришке повстречались сани княгини Долгорукой. Дмитрий был на козлах.       – Сто-о-ой! – повелительно приказала Мария Алексеевна и изволила властно спросить соседского крепостного: – Барыня твоя, что, дома?       Григорий честно ответствовал, что, мол, нет хозяйки дома, с визитом уехали.       – Тогда я отложу свой визит, в другой раз свидимся, время терять не буду. Поворачивай, Димитрий! Домой! – Приказала княгиня громко. – Поехали, живо!       Но как только сани Григория скрылись из виду, Мария Алексеевна велела везти себя к избушке Сычихи.       – Да сани поодаль поставишь, чтоб не приметил никто ненароком… – приказала она грозно. И глаза её при этом блестели. Ох как нехорошо и опасно блестели…       – Аннушка? – Казалось, что отшельница удивилась неожиданному приходу гостьи, но спохватилась быстро: – Входи, входи же скорее, морозно, дитя простудишь… Что привело тебя ко мне, милая? – спросила Сычиха, когда Анна вошла в избу. – Садись, давай-ка мне Женечку… – Женщина взяла малыша на руки и улыбнулась: – Сокровище моё…       – Я прочла Вашу записку… И вот я здесь…       – Записку? Какую записку? – недоумевала ведунья.       – Вы… – сообразила Анна, – Вы не писали ко мне записку, чтобы я пришла с Женечкой? Это не Вы?       – Я была у Владимира… Мой сон… – бормотала Сычиха, укачивая младенца. – Хорошо, что ты пришла, я должна тебе рассказать…       Мария Алексеевна неслышно вошла в сени лесной избушки. Пол устлан слежавшейся соломой, по стенам развешены пучки сухих трав. Княгиня Долгорукая подошла к двери, ведущей в горницу, и прислушалась. Разговаривали Сычиха и Анна, коротко закряхтел и захныкал ребёнок. Княгиня улыбнулась: они здесь. Барон в тюрьме, а его "липовая баронесса" и отродье тут. Долгорукая вышла из сеней и сделала знак Димитрию, чтобы подошёл ближе да не шумел.       – Принеси мне из саней жаровню с углями и бутыль, – приказала она лакею и неслышно вернулась в сени.       Дмитрий, ещё не сознавая всего происходящего, притащил ящик с жаркими угольками.       Вытащив из-под мышки слуги пузатую стеклянную ёмкость, строго велела:       – Разбрасывай…       – Что? – прошептал слуга, с ужасом наблюдая, как барыня обливает лампадным маслом стены, сено на полу, пучки ароматных трав и ветошь в углу, и попятился из сеней. – Воля Ваша… Не могу… Там же люди… Младенец безвинный… Не губите… Душу…       Лицо Долгорукой сделалось страшным:       – Разбрасывай, говорю… Запорю… Но каторге сгниешь у меня… – свистящим шёпотом грозилась Её Сиятельство.       – Нет… – испуганно мотал головой Дмитрий.       Тогда Мария Алексеевна, вся во власти своей безудержной ярости, выхватила у него из рук ящичек и, самолично встряхивая короб, стала выбрасывать угли, наблюдая, как занимается солома в сенях…