В РИТМАХ ЗВЕНЯЩЕГО СЕРДЦА

***

– Можно… я сегодня вечером пойду погуляю, mi Ama, пока ты разбираешься с Розеттой? – С чего это? – Каталина недовольно прищурилась. Неспешно помыкая лошадьми, они долгое время ехали молча по лесной дороге, следуя, как и собирались, в стойбище Гуано, и тут… Бастиена ни с того ни с сего внезапно осенила светлая мысль. – Просто… чертовка так верещит, аж с души воротит, – нехотя буркнул он. Каталину кольнуло. Ах ты, чистоплюй недопоротый! Ну ладно, сам напросился. – Вот как? А я думала, ты мне поможешь! – как можно более простодушно сообщила она. – Я?? Ну… нет. Ката! Мы ж договаривались! – в голосе охламона пыхнула растерянность, а еще эта его извечная готовность к протесту. – Договаривались? О чем это? Что-то не припомню такого, ми дульфе. Каталина, конечно же, все помнила, но ей вдруг отчаянно захотелось покусаться. А то ишь ты, какой привереда выискался! С души его воротит, вы подумайте! – Как о чем? – набычился телохранитель. – Что я не буду надсмотрщиком! – Да при чем здесь это. А помочь слабой женщине?.. Уверяю, не слишком это просто – розгой-то махать, – доверительно поведала она, чуть склонившись в сторону своего весьма раздосадованного собеседника. – Давай, все что угодно, только не это! – парень явно нервничал, чего, собственно, донья и добивалась. А нечего мне тут! – Тебе что? Жаль эту злыдню? – донья тут насмешливо скривила губы. – Да не то, чтобы жаль, но… просто, – Бастиен тяжко вздохнул. – Ты ж знаешь, не люблю я такое, моя сеньора. – То есть я, по-твоему, люблю? – безжалостно припечатала Ката, приподнимая брови. – Не-е… Нет. Господь! Я не это имел в виду, – тут же малодушно заюлил мошенник. – Я понимаю. Тебе необходимо, раз ты хозяйка. Держать всех в узде, и все такое… я хотел сказать. Но, Ката, мне это зачем? – Ну… Гмм… Дай подумать… Разве ты не хотел бы отомстить, например? Что скажешь? – Отомстить? Служанке?! – с совершеннейшим непониманием уставился на нее англичанин. – Да черт! За кого ты меня принимаешь, mi Ama? – Ох ты ж, Святая Дева! Вспомни! Эта служанка подло бросила тебя там, в подвале! Практически обрекла на мучения. А ведь могла бы меня разбудить, но не захотела, поганка. А вчера так вон, вообще, – помоями ни за что ни про что облила! – Да что ты? Правда? Я, если честно, плохо вчерашнее помню, моя сеньора... Ну ладно, дурында она, что поделать, согласен. Но понимаешь… как бы это объяснить. Она мне не ровня все же, чтобы опускаться до какого-либо возмездия. Так что пусть себе дурит. Я с женщинами воевать не собираюсь. Тем более… – англичанин тут опасливо прикусил язык. – Что? – настойчиво вопросила Ката. – …мучать беспомощных, – тихонько буркнул телохранитель себе под нос. – Ага, здорово! – по-настоящему взвилась донья. – То есть я еще и беспомощных мучаю! Прекрасного же ты обо мне мнения! – Ката, милая, ну чего ты опять заводишься! Я ж просто объясняю… Не по мне такие дела, ты ведь знаешь. – Ладно! Все с тобой ясно-понятно. Вы у нас, сеньор, ручки свои чистенькие пачкать не желаете. Не барское это дело! Что ж, придется мне самой надрываться, лупить эту оглоедку бесстыжую из последних сил – из-за тебя опять, между прочим! – а ты такой красивый будешь в сторонке стоять, гордыню свою лелеять. Так что ли? На самом деле, устраивать обещанную порку для Розетты у доньи уже давно желание пропало, особенно, после сегодняшнего такого славного променада, а к англичанину она цеплялась чисто так, из-за нахлынувшей вдруг вредности. Ну вот всколыхнуло ее такое... откровенное высокомерие безо всякой на то причины. Хотя… короед тем временем в результате каверзных ее нападок погрустнел настолько, что Каталине вновь стало его жаль: плечи свои опустил, завздыхал украдкой – практически потух совсем. Чисто горесть ходячая. Даже спорить не стал, бедолага… – Я вовсе не хотел тебя обидеть, mi Ama. Прости… – совершенно бесцветно проговорил он, отводя смурной взгляд. Потом постарался побыстрее отстать от хозяйки под благовидным предлогом, что дорога, на которую они свернули, стала постепенно сужаться, превращаясь в тропу. Да-а… что-то совсем плох, касатик. Даже сон, похоже, не избавил его от скверного самочувствия. Кажется, только усугубил. Вон, бледный весь до зелени, охломон, – еле в седле держится от усталости.  Но поделом! Меньше надо куролесить. – Эй, как ты себя чувствуешь, Тано? – смягчая тон, через некоторое время спросила донья, оборачиваясь. – Что-то ты неважно выглядишь, веве. – Я чувствую себя прекрасно, mi Ama. Как представлю, что вождь сейчас из меня снова отбивную сделает!.. Так совсем хорошо. Но спасибо, что спросила, – мрачно хмыкнул парень, от души скривившись. – Неужели, правда, все так плохо? – Ну синяки ты сама видела, чего ж… – Лапушка, это все для твоей же пользы, ты знаешь… Не беспокойся, я сегодня лично прослежу, чтобы вождь не слишком усердствовал. Если это возможно… – Если… – проворчал Бастиен с совсем уж тоскливой безнадегой и, морщась, передернул плечами. – Зато… я ж говорила, вскорости будешь скакать, что твой жеребчик. Я видела, какие наш Гуано вершит чудеса. – Если доживу… – окончательно скуксился Пасс. – Святая Дева! Ну ты можешь хотя бы раз в жизни не спорить! Прямо бесит! – донья, на самом деле, чувствовала себя виноватой в таком вот состоянии своего телохранителя, из-за чего и реагировала на его тоскливый бубнёж слишком уж бурно. – Прости… – снова безропотно выдохнул Бастиен и опять надолго замолк. Практически до самой гуановской епархии. Вождь, кстати, тоже сразу заметил непорядок. Он скользнул своим проницательным взором по вялому англичанину, когда забирал поводья, потом обронил: – Ты с чего сегодня такой тусклый, коронель? – Он перегрелся… – ответила за телохранителя донья, сама легко спрыгивая с Эстеллы. – Плохо себя чувствует. – М. Так может перенесем? Раз сегодня ты не готов. – Да нормально, – упрямо пожал плечами Пасс, но от того, как пыхнула невольной надеждой его кислая физиономия, можно было сделать вывод, что сам-то он точно не против спасительного переноса. Ката предосудительно поджала губы. Ну что за строптивец! Мог бы и увильнуть, ниче страшного. Тем более индеец сам предложил. Что ж, раз так, пусть тогда получает по полной за свое упрямство! – Ну ладно, идем тогда… – с сомнением качнул головой Гуано. Привязав лошадей под навесом, вождь призывно махнул рукой в сторону – Ката заметила – некоего каменного сооружения в виде перевернутой чаши, из купола которого мягко курился дымок. И после сам двинулся в этом направлении. Бастиен покорно поплелся следом. Будто ягненок на заклание, честное слово! И смех и грех. – А можно мне тоже, Гуано? – недолго думая, воскликнула донья, поспешно нагоняя процессию. – В потельню? Не думаю… Я ж говорил, mi Ama, вы можете хватануть скверны. – Нет, не сейчас. После англичанина. Я хочу, чтобы ты меня также… ну… размял что ли. Или что ты там делаешь? Ты же можешь? – Вас? – Гуано немного застопорился, потом еле заметно пожал плечами. – Почему бы и нет? У вас что-то болит, mi Ama? – Да нет. Я на всякий случай, mi Señor. Просто я наблюдаю, как все это благотворно действует на нашего Себастьяна, и тоже хочу попробовать. Хуже ведь не будет, а? – Не должно, – бесстрастно ответствовал индеец, слегка пожимая плечами, что Каталина расценила, как согласие. Зато Пасс, казалось, ажно поперхнулся. По крайне мере, его бледно-зеленое лицо мгновенно пошло алыми пятнами. – Ка… Сеньора Гальяно! Донья! Вы не можете! Ката удивленно застыла и тут же заозиралась – подчеркнуто демонстративно. – Не вижу, кто мне тут может запретить!.. – ядовито прищурившись, выдала она. На что Бастиен внезапно ухватил ее за локоть и потащил в сторону, да так резко, что донья вынуждена была беспомощно засеменить рядом. – Ты совсем обнаглел? Поганец! – зашипела испанка, пытаясь высвободиться. – Отпусти сей секунд! Англичанин, и правда, будто опомнился. Он тут же послушно выпустил руку, но пронзительный взгляд, которым Пасс вовсю сверлил закусившую удила хозяйку, просто побелел. От гнева, не иначе! – Ну что?! – Каталина зловредно уперла руки в бока. Но стояла-то она сейчас практически перед разъяренным вепрем, потому ей сделалось отнюдь не уютно. Какой-то нехороший холодок, прямо скажем, поднимался из глубин ее чрева и определенно захватывал грудь своими прохладными щупальцами. Ката бросила беспокойный взгляд на внушительного Гуано, подспудно ища поддержки. Но проклятый вождь отчего-то вдруг принял отсутствующий вид: дескать, разбирайтесь сами, ребята. Потом и вовсе скрылся в своей круглой хижине. – Он же будет вас трогать! – между тем с ноткой отчаяния зашептал телохранитель, сигнализируя, в свою очередь, глазами вслед невозмутимому индейцу. – Голую! – А тебе-то что за дело? – надменно фыркнула Каталина. – Ката! Пожалуйста! – задохнулся Пасс. – Да кто ты такой, чтобы блюсти мою добродетель?! – окончательно вскипела донья, выплескивая свой нереализованный испуг. – А ну, сбавь свой пыл сейчас же! Парень тут осекся, и лицо его вытянулось. – Никто. Вы правы, я – «никто». – Вот и смолкни, бестолочь! – Каталина от неудержимого возмущения сжала кулаки. – Твое дело маленькое, телохранитель – сидеть в сторонке да помалкивать. А то вон быстро у меня отправишься… на плантации! Соскучился никак по настоящей пахоте, каналья?! – Да, да. Я уже сто раз это слышал, можете не утруждаться! Раб, знай свое место! И все такое… Ничего нового придумать не можете! Черт! А ведь и правда. Ничего нового, чтобы как следует уесть паразита, донья до сих пор придумать так и не смогла. Что ж, надо поразмыслить на досуге… – Одно меня радует, – Пасс, как водится, в бешенстве раздул ноздри, – что получите, наконец, от своего драгоценного Гуано отличную взбучку по вашей упрямой, вредной заднице! Желаю вам насладится! – и, раздраженно вышагивая, он двинулся вслед за вождем в его дымящийся домик. Довольно-таки бодро, надо отметить! Даром, только что умирал. Ката закатила глаза, потом выдохнула, успокаиваясь. Ох, ну что за дурында бестолковая! Но все же… забавный такой со своей глупой ревностью!.. А ведь она просто хотела попробовать, испытать, что называется, на себе, действительно ли так все ужасно, как сетует англичанин. Может, действительно, ну его, это изуверское лечение…  Но теперь, нет уж, нет уж… Пусть тоже понаслаждается, гаденыш! Сидя в тенечке под деревом и машинально потрепывая прикорнувшего рядом Мачо, она с удовлетворением слушала душераздирающие крики и стоны, во всю доносящиеся из потельни. Будто, и правда, пытают оглоеда! Хотя вопли получались какие-то… подозрительно громкие – нарочитые, прямо скажем. Неужели, действительно, так больно, или это очередное представление? Вот же позер! Или все же ей, донье, стоит подумать. Надобно ли столь опрометчиво подвергать себя этаким мучениям? Ради чего, скажите? Но потом, когда на свет Божий появился, наконец, взъерошенный, распаренный, завернутый в какую-то куцую рогожку Бастиен с ворохом собственной одежды в руках, она храбро пошла ему на смену, напрочь игнорируя осуждающий телохранительский взгляд. Чисто из вредности! Да кто он такой вообще! Нашелся тут изображать из себя командира!  – Жди здесь! – бросила лишь мимоходом, будто, и правда, собачке какой, отчего напряженные желваки англичанина заметно заходили ходуном, потом, приподняв циновки на низком проеме, осторожно ступила внутрь загадочной каменной чаши. Любопытно все же, что кроется в этой святая святых гуановской епархии… Тело вмиг обволокло влажной теплотой, вкусно пахнуло горячим мокрым камнем и сладостью запаренных трав. Таинственно и как-то уютно что ли. Плоть моментально расслабилась, вбирая в себя успокоительные целебные ароматы. Как водится, жутковатого вида индейские божки безучастно пялились на визитершу изо всех углов, обвешенные метелками кореньев, трав, высушенных веток, слышалось потрескивание свежих поленьев в очаге – Гуано, похоже, недавно подбросил. – Нужно… снять всю одежду, mi Ama. Вот, завернитесь, – индеец подал ей не слишком белое, но, кажется, довольно чистое полотно. Снять одежду? Это, конечно, слишком. Ну что ж… что-то такое и ожидалось. Тем более, она сама напросилась. Не отступать же сейчас… на радость поросятине. Пусть поревнует. Полезно. Косясь на чинно отвернувшегося Гуано, Каталина быстро разоблачилась, поспешно заворачиваясь в теплые простыни, и вытянулась на указанном топчане. Стало хорошо, спокойно… понятно: надежный до кончиков своих густых черных волос, индеец точно не причинит ей вреда. Остается только доверится, впитывая, так сказать, новые ощущения. Так и случилось. Сосредоточенно прикрыв веки, вождь мягко совершал свои ритуальные растирания, приоткрывая целомудренно лишь только те участки тела, над которыми трудился. Руки, ноги, ягодицы, спина… Потом заставил ее повернуться – и проделал свои лечебные пассы с обратной стороны. На удивление, было ничуточки не больно, а… чертовски приятно. Даже сладостно как-то: аж щекотные мурашки бежали по телу. И чего, спрашивается, было так орать? Разве что можно постанывать от… наслаждения! Расслабившись окончательно, Ката сама закрыла глаза и вскоре задремала от этакой невероятной благости, желая, чтобы сие удовольствие не заканчивалось как можно дольше. Сильные руки тем временем осторожно сдавливали и мяли в самых скованных местах, заставляя натруженное за сегодня тело потихоньку растворятся в небытие. В завершении целитель надел жесткие рукавицы и от души натер разнеженную хозяйку каким-то душистым снадобьем. С головы до пят. Плоть приятно зашаяла, будто начищенная до блеска посуда. – Ну и как, Гуано? Что видишь? Нашел ли какие-нибудь изъяны, мой друг? – поинтересовалась она, разморено глядя на индейца через прикрытые веки. Сосредоточено глядя перед собой, вождь медлил с ответом, возложив при этом горячую руку на низ ее живота. Даже сквозь простыню Каталина ощущала жар его ладони. Наконец, он прогудел: – Вы правы, mi Ama. С вашим телом большей частью все хорошо. Что ж… дело молодое. Плоть мягкая, сила Ху течет почти везде без особых заторов, – потом чуть нахмурился. – Кроме… – Что? – Ката с любопытством открыла глаза. – Скажите, вы с супругом… доном Диего хотели еще детей? – Д-да… А почему ты спрашиваешь? – Но не получалось? Застарелый рубец болезненно царапнуло. Каталина вздохнула. – Нет, к сожалению… Мы старались, но… не смогли. Гуано кивнул удовлетворенно. – Это потому, что… – индеец мягко похлопал по ее животу, – здесь сидит земи. Он давит ваше лоно, mi Ama. – Что? Почему?! Какой еще земи? – испугано встрепенулась Ката. Она приподнялась на локтях, потрясенно уставившись на свой живот. – Темный, холодный. Подобный… лягушке. Я не знаю, может, он проник при рождении чада, когда лоно слишком открыто. Может, еще как-то. Одно могу сказать, он сосет из вас детородные соки, сеньора, не дает понести. Ката нахмурилась. Так вот почему у них с Диего дети больше не случились!  – Святая дева! Я не смогу больше родить? – Я этого не ведаю. Все возможно, – Гуано говорил низким сиплым голосом, явно подбирая слова. – Нужен подходящий варибо хотя бы. Истинный гуарибо. Впрочем, чувствую, тот земи сейчас обрел настоящую силу, а вы, mi Ama, не можете ему противиться, не можете изгнать, потому что он питает себя вашими страхами... Каталине казалось, что вокруг собирается тяжелая, вязкая тьма: давит, не дает вздохнуть в полную силу. Она сглотнула, пытаясь освободить стиснутое горло. – Какими еще страхами, mi Señor? Вождь пожал плечами. – Вам лучше знать, mi Ama. Вижу... темные, темные земи... Они бродят по вашему Йа. Разрушают... Не дают покоя. Вы пробуждаете их сами. Лягушачий земи пожирает их, крепнет, набирает силу, но вы упорно порождаете их снова… и снова. Это так происходит. Святая Дева! Неужели ее беспокойные мысли, ее душевные терзания вылились в такую непоправимую беду. – И что теперь делать? – она беспомощно подтянула простыню к подбородку. – Я дам вам настой и траву для изгнания лягушачьего земи. Могу помочь вашему Ху победить это создание при помощи растираний. Если придете ко мне снова. А вам нужно молиться вашему Богу, дабы даровал вам успокоение. Чтобы ваши страхи ушли… вы должны себя простить! – вождь изъяснялся весьма туманно. – Я в чем-то виновата?! Не пойму тебя, Гуано! – Не знаю, сеньора, вам видней. Но я чувствую… вам так кажется… Чрево болезненно сжало, будто и правда кто-то чуждый, холодный стиснул ее детородные внутренности – безжалостно, безнадежно... – Можете сходить в Купель Атабейры, – едва расслышала Каталина сквозь нарастающий душевный трепет, – и просить ЕЁ, чтобы даровала вам детей. Если вы правда этого хотите, ОНА вас услышит. – Ты прав, Гуано! Пожалуй, я пока не хочу, – вырвалось с великой болью. – Боюсь… что опять буду недостойной матерью, и Бог снова заберет моего ребенка. Я не готова заново такое пережить. – Вовсе это не обязательно, вариши… – мягко проговорил вождь, потом голос его вновь набрал суровости. – Ладно. Я вам сказал, mi Ama. Вы услышали. У вас есть выбор! Когда будете готовы… вы знаете, что делать. Только не тяните долго, а то будет совсем поздно. Какой-то… к дьяволу, выбор без выбора! Плохо, когда НАСТОЛЬКО все зависит от тебя! Как? Как переступить через такое, когда от одной мысли о возможной потере начинает трясти, как в лихорадке. Эх! Слишком уж расслабилась она сейчас, неосмотрительно выпустила наружу то, что было навеки похоронено под тяжкой могильной плитой. Бедный мой Амадо!.. Дыхание внезапно перехватило, а неуместные едкие слезы выжгли глаза. Стало невыносимо находится в этом тесном душном пространстве, тем более, рядом с таким проницательным человеком, который будто видел ее насквозь. – Да, спасибо… – и Ката, спешно подбирая подол простыни, пулей вылетела наружу. Прорвавшиеся на свободу слезы текли, не переставая. Она мимоходом зыркнула на подавшегося было к ней телохранителя, и… пронеслась мимо, пытаясь скрыться подальше, за камнями, чтобы пережить свою позорную слабость в одиночестве. – Ката! – приставучий, словно репей, англичанин ринулся за ней все же, догнал, схватил за руку, развернул. Да что б тебя, что за мода хвататься так бесцеремонно!  – Убирайся! – рыдания неудержимо прерывали голос. – Чего пристал! Оставь меня в покое! Разве не видишь, не до тебя сейчас! Наверное, вышло слишком уж истерично. Вон как испуганно посмотрел на нее, бедолага! Потом в глазах англичанина пыхнуло понимание. И… ярость?! – Это он?! – взревел Пасс, определенно теряя тут же всяческий здравый смысл. – Он сделал тебе больно?!!! Каналья! Я убью его! Сволочь красномордая!!! И кинулся к хижине, свирепый, как тысяча чертей. – Эй, ты, гад ползучий! Выходи сей секунд! – завопил он, хватаясь за свою дагу. – Так! Стоп! Стоять! – взвизгнула Ката, вынужденная прервать свои рыдания, поскольку испугалась за судьбу верного грума, а, может, за сохранность бестолкового телохранителя: тут уж непонятно, как пойдет. Тем более Пасс выглядел чертовски решительно. – А ну, прекрати, паразит! Чего ты развоевался? Это не он! Вернее, дон Гуано нисколько мне не навредил. Наоборот… – и она душераздирающе шмыгнула носом. – Так чего ж ты тогда ревешь? – обескураженно нахмурил брови Бастиен, тут же смиряя свой рьяный пыл: согласно приказу, не иначе. Он тотчас вернулся, сунул рапиру в ножны, потом взял хозяйку за плечи и попробовал вновь заглянуть ей в лицо, несмотря на то, что донья разом вся съежилась от неловкости. Но слезы, эти спутники душевных сумятиц, безудержно полились с новой силой. Не становить! – Он сказал… сказал… – едва проговорила Ката, захлебываясь рыданиями. – Что? Что?! – в глазах телохранителя заплескалось истинное смятение. – Что он сказал? Ката! Не молчи! Пожалуйста, не молчи! Что? Ты… умираешь?! – Не-е-ет! Тьфу на тебя! Просто… у меня… никогда больше не будет детей! – с щемящим надрывом выпалила она и тут же от осознания глубины собственного злосчастия разразилась новым приступом плача. – Он так сказал?! – Бастиен казался слегка обескураженным, потом губы его сжались в твердую линию. – Вот сволочь! И с чего он это взял, интересно? – проговорил англичанин с великим сомнением, потом бережно прижал донью к себе, слегка покачивая в теплых объятьях. – Какой-то вздор, ей Богу. Ты веришь этому шарлатану? – Да-а… верю. Он сказал, что я не гото-ова! – на самом деле, сложно было воскресить все перипетии их с Гуано несуразного разговора, поэтому Ката, как смогла, выдала лишь самую суть. Получилось еще более чудно, тут не поспоришь. Но не рассказывать же всю историю про лягушачьего земи! Бастиен, конечно, ничегошеньки не понял. Хмыкнул недоверчиво, и принялся ее ласково по спине похлопывать, словно малютку какую. Не проникся! Принял ее за дурочку взбаламошенную, как пить дать! – Господь! Разве к этому можно быть готовым, mi Ama? Это уж как Бог решит. Либо – даст, либо – нет, – выдал, наконец, этот мудрец. Это он так поддержать ее решил, что ли? Святая Дева, лучше б промолчал – больше проку!  – Не-е-ет! Он сказал, что все зависит от меня-я-я… А скоро будет по-о-оздно! Ой, Христос! Объяснила попонятнее, нечего сказать! – Ну… я б поспорил. Не только от тебя! Но так-то да, согласен, ты, по-всему, должна этому способствовать. Хотя бы… замуж выйти, что ли, – незамедлительно отпустил очередной шедевральный совет телохранитель. – А для начала жениха найти приличного! Конечно, не мешало бы при этом поторопиться! Ката резко отодрала голову от груди англичанина, на которую так уютно устроила ее во время своих безутешных рыданий. Паренек, конечно, бровки свои сочувственно нахмурил, а сам, похоже, так и норовит поёрничать, зараза. Вон в глазах искорки смешливые зажглись. И стоит такой – довольнёхонек! Приосанился. Ну что за поганец! – Ты – идиот! – вскипела донья, поскольку не знала, как ей объяснить необъяснимое, а стремиться понимать ее явно не желали. – Что ты в этом смыслишь! Как я могу замуж выйти, если я бесплодна? Что я мужу скажу? Обману его, что ли? Прямо вот так, после свадьбы огорошу? Или когда ты предлагаешь его обрадовать? – Ой, Господь. Ну так и скажи. Только перед свадьбой! Поверь моему опыту: ежели твой суженный тебя любит, он поймет. От такой непроходимой дурости у доньи аж все слезы разом иссякли. – Да легко тебе говорить! Чтобы ты сам сказал, коли невеста тебе вдруг такое заявила? – Ну… допустим, я бы сказал... – Бастиен, все еще улыбаясь, убрал с ее мокрой щеки прилипшую прядь. – Я бы сказал: «Не беда, милая … давай усыновим кого-нибудь. Какого-нибудь чертовски славного паренька». – Усыновим?! Какого еще такого «славного паренька»? – Ну, например… Бучо. – НЕГРА? – донья поперхнулась и вовсю захлопала опухшими глазами. – Ты что, совсем спятил? Перегрелся никак в гуановской потельне? Бастиен недовольно скривился. – А что? Негр не человек, что ли? – он аккуратно промокнул пальцем кончик каталининого носа, на котором повисла слезная капля. – По-моему, очень даже смышленый малый, не находишь. Я б учил его фехтовать, а тебе бы он стал помогать по хозяйству. Не зря ведь ты его сложению учишь. – Да он и так мне будет помогать, что за вздор! Для этого усыновлять не надо. Что люди-то скажут, если у меня сын будет негр?! – Так приемный же... Ладно, не бери в голову, милая. Идея, конечно, так себе. Это я неудачно пошутил… Мало ли на свете сирот. И вообще… – Бастиен приподнял пальцем ее подбородок, – это ведь еще не точно. Ну, насчет детей. Плевать, что там твоей Игуане кажется. А мы с тобой будем стараться не покладая… гм-м… рук, и у нас точно будут дети. Даже не переживай! – У НАС С ТОБОЙ??? – тут до Каталины, наконец, дошел весь смысл сказанного, и она яростно оттолкнула до сих пор прижимавшего ее к себе телохранителя. – Да что ты за несносный ублюдок, Бестиа! Ты зачем меня все время провоцируешь?! – Даже не собирался! – Пасс, слегка усмехаясь, горделиво оперся рукой об эфес своей даги. – Ведь когда-нибудь ты меня отпустишь на волю, мой свет. И тогда… я вернусь с самыми определенными намереньями! Обещаю. – Ты?! Да кто ты такой вообще?! – прорычала Ката. – Сын какого-то безвестного торгаша, лавочника! А я… вдова испанского гранда. Сама титулованная графиня, между прочим. Мы с тобой не пара! Сколько можно говорить! – Не пара, это да. Но зато! – в голосе охламона вовсю нарастал патетический накал. – Я люблю тебя такую, какая ты есть, Ката. И мне наплевать на твои любовные заморочки, на твою бездетность и на твою безмерную гордыню. Вернее, не наплевать, конечно. Нет. Просто это все – ты, и я готов делить с тобой это… с превеликим удовольствием. И в радости, и в печали… Что скажешь? Ему наплевать! То есть, ее тут даже никто не спрашивает, похоже? Ну что, простите, за индюк напыщенный! Весь так лоснится от собственного самодовольства! – Скажу? Что ж… скажу, что тут существует одна небольшая загвоздка, мой друг, – от чистого негодования голос ее звонко прорезался сквозь слезные хрипы. – И какая же, черт! Ката выпрямилась со всей своей потерянной внушительностью: – Я. Тебя. Не люблю! Представь! Или что? Тебе на это наплевать, мой самонадеянный лавочник? Тоже запишешь в «мои заморочки»? – Так уж и «не любишь», моя сеньора? – приподнял бровь англичанин, и глаза его при этом нехорошо сверкнули. – Вот ни на столько! – Каталина протянула к самому носу наглеца указательный палец, отмеряя большим половину ноготка. – Что ж, – Бастиен вмиг раздул свои ноздри, – хотя бы лавочник звучит уже лучше, чем раб. Дает надежду… Повышение, однако! – Для меня это одно и тоже! – незамедлительно фыркнула испанка. – Ладно, посмотрим. – Давай, смотри! А меня оставь в покое со своими глупыми фантазиями! – от избытка чувств Ката раздосадовано топнула ногой. – Знаешь, Каталина! – Пасс дернул ее за руку, снова неотвратимо приближая к себе, потом притиснул к мощному телу – крепко, безнадежно. – Одного я не могу понять! – Чего это, интересно? – она уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь вырваться. Впрочем, не слишком-то рьяно. Какой же он восхитительный все же с этими своими скандальными притязаниями, хоть и совершеннейший дуралей!  – Не могу я понять, когда ты настоящая, моя сеньора? М? Когда? Скажи мне! Сейчас, когда злобно грызешь мое горло, или… когда ты безутешно рыдаешь, как пару минут назад? Такая растерянная… и такая… трогательная. Или… когда танцуешь там, на камнях, голая! Полная вселенской страсти. Безумно, прекрасно, ослепительно! Или может, когда ты пластаешь ножом мои штаны, м? На пляже у Разбитого Сердца. Или же, когда после всех своих безжалостных пыток, целуешь так сладко? Скажи, зачем ты так играешь со мной?! Зачем мучаешь без конца, жестокая моя владычица? Это… это страшнее самых зверских мук! Это просто невыносимо! Раз за разом ты сама разбиваешь мне сердце! Терзаешь его самым изуверским способом! И потом запекаешь на медленном огне. Бесконечно! А я хочу знать, что дальше?! Прошу! Убей меня или отпусти! Ката! Я уеду и больше никогда не вернусь. Ты ведь этого хочешь! Скажи мне! И по мере того, как парень говорил, Ката чувствовала, что невольно он сотрясает ее в объятьях с каждым разом все сильнее, все отчаяние, а она только крепче зажимает узел простыни на груди, чтобы та не свалилась к чертям от таких страстей. Да уж, проняло бедолагу, нечего сказать! Наконец. – Послушай, англичанин, – донья, по своему обыкновению, упрямо прищурилась. – Настоящая я – всегда! Кто-то только что хотел наплевать на все мои заморочки. Так вот это – они. Что? Никак уже передумал? Испугался меня что ли, горе ты жених? Пошел на попятную? Быстро! Так вот знай, не по зубам я тебе. Можешь не надеяться. Ничего у тебя не выйдет с твоей яко бы любовью. Помрешь еще ненароком от моих сумасбродств. А отпустить я тебя не могу, прости. Потому что ты – мой. Моя собственность! Надеюсь, ты это помнишь? И я буду делать с тобой все, что хочу. Хочу – поцелую, хочу – выпорю, хочу – штаны порежу на лоскуты, вместе с тем, что под ними, кстати. Могу и в горло вцепиться, это да. Если совсем уж достанешь! Так что не советую нарываться! – Бог ты мой, Ката! Ну что у тебя в голове такое творится? – Пасс смотрел на нее ошеломленно и, казалось, практически ее не слышал. – И самое ужасное то, что это никак не мешает мне тебя любить. Это наваждение какое-то, ей Богу! Дьявольское наваждение! – взвыл он, внезапно отталкивая ее от себя. Вот, что и требовалось доказать! Не может никто ее терпеть долго с такими-то выкрутасами. Пусть даже не пытается. Почти удовлетворенная, она улыбнулась англичанину снисходительно, потом эффектно скинула простыню и вошла в близлежащее озерцо, которое высмотрела в ложбинке, за камнями. Студеное, глубокое, прозрачное. Самое то после гуановской потовыжималки с его разными маслянистыми притираниями, да собственных бурных переживаний! Окунулась с наслаждением, прямо с головой, потом обернулась и, приглаживая намокшие волосы, посмотрела пристально на застывшего в сердитой прострации англичанина, призывно затрепетала ресницами. Что ж, на сегодня пытки закончились, дорогой. Пора приниматься за сладкое!  И она не просчиталась. Определенно, доведенный до исступления, англичанин спрыгнул в озеро прямо в одежде, стиснул в объятьях, намотал, тяжело дыша, волосы на кулак, крепко ухватив своей лапищей сзади за хрупкую шею. А потом жестоко перетряхнул все ее внутренности... Дорвался до полного обладания, что называется, поросенок! Лишь вверх-вниз могло летать ее практически невесомое тело в беспощадных железных тисках. Не вырваться, не передохнуть! Как еще не утопил ее вусмерть, после таких-то жестокосердных издевок... Так они баламутили все вокруг, пока вода в озере буквально не закипела и не начала выплескиваться из берегов. А потом этот вопль, полный жаркой неистовой силы – пронзительный, страстный. Один на двоих! Ну и кто здесь кого замучил, господа-сеньоры? Можно уточнить? КОНЕЦ ГЛАВЫ. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...