В РИТМАХ ЗВЕНЯЩЕГО СЕРДЦА

Надо признать, в свое время она приложила немалые усилия, чтобы хоть немного освоить это мудреное искусство дикого кочевого народа, славящегося на весь юг Испании своими страстными танцами и проникновенными песнями. Зачем ей, дочери родовитого дворянина, это сдалось? Один Бог знает. Зов сердца, не иначе! Когда-то в далеком детстве она буквально пропадала в становищах gitanos. Поговаривали, один из ихних баронов каким-то образом оказался дону Фредерико, отцу Каты, добрым другом, – а посему сеньор Коста в отличие от других идальго, отнюдь не чурался вечных скитальцев и разрешал ставить этим бродягам шатры на своих землях. С благословения отца девчушка часто носила постояльцам еду, подарки, а потом завороженным взором наблюдала за буйством их танцевальных разгулов, душой впитывая жгучие движения под звон беснующихся гитар. А тягучие напевы певцов-кантаоре, пронизанные первобытной радостью и, в то же время, какой-то неизбывной печалью, вызывали непонятную дрожь в ее сердце. Конечно, Ката, в силу возраста, не могла понять причину своего беспокойства, но ощущала его безотчетным детским чутьем. Однажды в перерыве между песнями Каталина спросила кантаора: «Почему так сладко и так остро щемит сердце от ваших песен, сеньор?» «Наверное… это от нашей вечной тоски, мадонна. Таким образом мы грустим по потерянному Царствию Небесному, – немного подумав, ответил тот. – Потому и странствуем без конца, что ищем Его всюду по белу свету. И надеемся… Надежда, она всегда сладка, как бы там ни было. Не находишь?». Тоска по Царствию Небесному… Ей, истинной католичке, это казалось понятным.    Прошло время, и Каталина, поддавшись порыву, попросилась в ученицы к признанной всеми танцевальной матроне. Та, после жестоких многочасовых упражнений, приговаривала своим прокуренным трескучим голосом, довольная: «Ай, девочка, в тебе, чисто, горит огонь наших костров...» И маленькая, но дерзкая, Ката тогда, воистину, готова была бежать из отчего дома вместе с этими людьми... Да, да, прямо туда, куда глядят ясные глаза и зовет беспокойное сердце! Но вскоре… все исчезло, словно дым догоревшего костра. Это случилось в тот день, когда свободолюбивые постояльцы пропали – отбыли в неизвестном направлении, оставив после себя лишь витавший в воздухе сладкий дух табака, редкий мусор, разуваемый степным ветром, примятую после кибиток траву, да темные пятна покинутых очагов. Впрочем, у одинокой оливы, там, где жила ее незабвенная матрона, девочка нашла шкатулку с ножными браслетами. Золотые бубенчики тепло звенели ей прямо в душу. Это был подарок! На память и на… удачу. Ката это почувствовала. С тех пор непонятный жар поселился в груди: кружил голову, палил вены. Она то и дело подговаривала братьев, – двое из которых, в традициях истинных кабальеро, неплохо владели гитарой, – как можно чаще посещать базарную площадь города, где, по окончании шумного торгового дня, неугомонные куадро собирались близ центральной таверны на свои хуэрга. Байлаоры, кантаоры и музыканты-токаоры, исполняли по очереди зовущие, трепетные мотивы, душераздирающие песни, искрометные танцевальные соло, общие и парные выходы, приправленные словно пряный десерт, фееричными переплясами танцоров. Ненадолго отрешенные от суетного мира, люди с головой погружались в атмосферу афламенкадо, наблюдали за достижениями собратьев, делились наработанным мастерством, радовали прохожих и посетителей таверны, и даже… зарабатывали какие-то денежки. Это был совсем другая стихия: горячая, вольготная, далекая от салонного пения и унылых французских менуэтов. Хотя Ката их тоже умела исполнять прекрасно. Но пронзительное ощущение duende и умение владеть сердцами зрителей не шли со светским фальшивым жеманством ни в какое сравнение. «Один раз почувствуешь duende, девочка, и он тебя уже никогда не отпустит. Так мы узнаем истинных cales, не по крови, но по духу», – говаривала ее новая танцевальная матрона Пьеста, которую Ката нашла себе на хуэрга и, упрямая, упросила заниматься с ней дальше. Насчет duende Пьеста была права. Каталина одно время страшно радовалась, что она удостоилась называться calé. Родители, кстати, отчего-то не возражали, даже заметно гордились экзотичным занятием дочери, особенно, когда та под аккомпанемент братьев лихо танцевала свои «плебейские» танцы на званных праздниках и светских приемах, искрометно растрясая чопорный дух местной знати жаркими ритмами. Исключительно, в качестве занятного маскарада, конечно. «Ой, Святая Дева, вы только посмотрите! Что творит эта красотка! Господь Создатель, как это мило! Изящно даже! Даром, что всего лишь танцульки неумытых египетских варваров», – сдержанно хлопали в ладоши холенные сеньоры. А заинтересованный блеск в глазах мужчин –наконец-то! – весьма льстил юной испанке и подспудно обещал – в ее жизни еще не все потерянно. Со временем, конечно, ее многолетнее увлечение постепенно сошло на нет –появились другие заботы. Но дуэнде остался в ее крови навсегда. Нет-нет, и Ката ходила на хуэрга к своим старым друзьям испить бодрости из этого живительного источника, а заодно и освежить подзабытые умения. Так продолжалось, пока она не вышла замуж и не отбыла вместе с Диего Фернандо, сюда, в его роскошное фамильное поместье на Эспаньоле. Вечно занятому супругу, кажется, было плевать на ее странные увлечения – он явно считал варварские танцульки бесполезной блажью. Кроме того, у Каталины не оказалось здесь подходящего ambiente, который так необходим для подлинного танца, возникающего лишь от той поддержки, понимания, заинтересованного блеска в глазах зрителей, когда теcучастливым трепетом ловят каждое pellizco байлаора. Ну ладно, что ж… Действительно, теперь она хозяйка большой асиенды, некогда глупостями страдать. Так что все закончилось, кануло в Лету, подобно сладким детским грезам, но… Но вдруг по какой-то неведомой причине вновь всколыхнулось в ней сейчас! Может, тому виной стало явное благоговение англичанина, этот знакомый, пьянящий душу восторг во взгляде. Какой же женщине не хочется блеснуть при таком раскладе! И тело… оно, оказывается, все помнило! Не так уж много времени прошло, на самом-то деле. В результате Бастиен так и продолжал пялиться на нее, будто голодный пес на сахарную кость. Щеки паразита пламенели, – определенно, не от смущения! – а на восхищенной физиономии читалось истинное изумление к тому же. Да, она такая, представь, сама полна сюрпризов, словно… ларец с каменьями! Еще и не на то способна, если разобраться! Так что будь начеку, короед! Немного отдышавшись, Ката загадочно улыбнулась, потом подошла к краю каменной площадки и, истово прижимая руку к груди, запела, вторя давешним песенным потугам англичанина. Абсолютно нагая, как и обещала. – Песнь твоя... летит с мольбою... ти-ихо в час ночной... к морю легкою стопою я приду друг мой!... И замолчала, вся такая загадочная, выжидающе глядя на зависшего в полной прострации парня. Потом протянула к нему руку, как бы приглашая к продолжению… Бастиен тут спохватился, явно делая над собой гигантские усилия, чтобы справится с последствиями полного потрясения, вмиг сорвал набедренную повязку, продемонстрировав вовсю изнывающий показатель неподдельности собственных чувств – ну как без этого! – и пропел следующий куплет уже без видимых затруднений: – При луне шумят уныло во-олны в поздний час... Там никто, о друг мой милый, не-е услышит нас… Ох, надо же! И память-то у мазурика внезапно прорезалась! – …Там никто, о друг мой милый, не-е услышит нас… – поощрительно отозвалась вслед за ним Ката. – Слышишь, в роще зазвучали, пе-есни соловья, – тут же незамедлительно продолжил Бастиен, сделав вдохновенный шаг в сторону «дамы сердца». – Звуки их полны печали, мо-олят за меня… Святая Дева! Да красиво же получилось! Приятный, низкий, бархатистый голос – практически баритон. Немного не выводит, но да ладно. Дело наживное! И чего выделывался, спрашивается, чтоб черти мошенника разобрали! – Слышу, в роще зазвучали… песни соловья. Звуки их полны печали, мо-олят за тебя, – Ката постаралась спеть ответную партию как можно более чарующе. Вот нельзя ей сейчас сплоховать!.. Тем более Бастиен, очевидно, все сильнее увлекался действом, напрочь забыв о своих прошлых певческих фиаско. Как пить дать, вставший намеренно в привлекательную позу, статный, весьма гармонично вылепленный – просто загляденье, на самом деле! – Пасс широко разводил руками, вероятно, в попытках подражать принятым жестам оперных лицедеев. И где только подметил такое, вот бы узнать? И еще… парень, несомненно, старался! Умничка какой! Так бы и съела паразита за такие его подвиги! – В них понятно все томленье, вся-я тоска любви… – исполнитель рьяно прижал ладонь к сердцу. – И наводят умиленье на-а душу они… – И наводят умиленье на-а душу они… – проникновенно подхватила донья. – Дай же доступ их призывам ты-ы душе своей. И на тайное свиданье ты-ы приди скорей! – подступив совсем близко к «балкону», серенадер призывно простер руки к возлюбленной сеньоре. – Дам я доступ их призы-ывам страждущей душе, – Каталина, поддавшись игривому наитию, позволила себе слегка изменить слова. – И на тайное свиданье я-я иду уже! С этими словами она бесстрашно прыгнула в предлагаемые объятья, – а что ей, собственно, могло помешать? – ощутив с великим наслаждением горячую близость живого сильного тела. Отчего-то складывалось полное ощущение, что ей негаданно вручили долгожданный подарок, на который Ката и надеяться перестала. И от этого пушистые бабочки щекотно танцевали в душе, распирали грудь, кружили голову, растекаясь томной сладостью на языке. – Ну вот, можешь же, когда хочешь! – весело засмеялась она, болтая ногами и крепко обнимая при этом Бастиена за шею. Потом замерла на мгновение и благодарно поцеловала телохранителя в губы. – Сегодня… ты – мой герой, Тано! А это… положенная героям награда… – прошептала она, все еще улыбаясь. – Герой?! – глаза телохранителя недоверчиво раскрылись. – Серьезно? После всего, сколько я тут напортачил? – М-м-м… Так ты хочешь, чтобы я тебя наказала все же: сняла грех, если можно так выразится? Облегчила душу. Если сам не в силах себя простить? Что ж… вон на том кусте, я вижу, отличные гибкие прутья... – Э-э-э... нет, милая. Благодарю покорно! – он осторожно уложил девушку на подстилки в тенек, а сам улегся рядом – на живот. От Каталины не укрылся тот момент, как англичанин едва заметно толкнулся бедрами в песок, закряхтев при этом тихонько. – А чего так? – фыркнула она, провокационно пощекотав ноготками под крепкой ягодицей. – Хорошая розга – прекрасное снадобье от угрызений совести. Лучшее! Ну ты и сам знаешь… – Н-не-ет… Пощади… Сдается, мне сегодня еще Гуано вломит, – тяжко вздохнул телохранитель. – Так что, пожалуй, я – пас, дражайшая моя сеньора. В другой раз. – Ну как угодно… – Каталина повернулась на бок и подперла щеку кулаком, с любопытством рассматривая погрустневшего парня. – А знаешь что, мой милый! – наконец решительно проговорила она. – Поедем-ка вместе к Гуано. Мне весьма интересно, что он там с тобой творит... раз ты в результате такие лихие эскапады мне выдаешь. – Да этот злобный демон меня пытает, представь! – не преминул пожаловаться Пасс. – Вчера, например, целый час запекал на пару, а потом практически отбивную сделал. Какими-то палками со всего маху лупасил. Жуть. – О? Ого! Правда? А я-то думаю, отчего у тебя вся попа в синяках, – хохотнув, донья ласково провела ладонью по искомому месту. – Да и не только попа. У меня все тело ноет, моя сеньора! По мне, если честно, будто стадо быков потопталось,– Бастиен с тихим стоном прижался лбом к женскому плечу. – Да... – Каталина осторожно вплела пальцы во влажные волосы, мягко помассировала загривок страдальца. – Суровый он, наш вождь, надо признать. – Не то слово. Сдается, он мне на пять лет вперед все грехи отпустил!– с сожалением оторвавшись от ее плеча, Бастиен резко перекатился на спину. Выжидающе заглядывая сеньоре в глаза, он потянул ее на себя. – Да ты что! Правда? – Ката с готовностью склонилась над ним. – Значит... сейчас ты опять можешь спокойно грешить?.. Что ж, полагаю, мы не будем терять времени даром… ми дульфе… – и тут же поцеловала телохранителя в чуть припухшие губы, ощущая аппетитный запашок эля, витающий в воздухе, и нежное припекание лучиков солнца на собственных обнаженных ягодицах. Безудержно распаляясь, бабочки с готовностью переместились из груди в самый низ живота. И тут какая-то неодолимая сила, с пыхтением напирая, нахально подлезла ей под руку, всем своим немаленьким весом опрокинула назад, на подстилку. Затем тут же рухнула на спину рядом, вклиниваясь между хозяйкой и недостойным объектом ее драгоценного внимания, истово заерзала, устраиваясь поудобнее всей своей громадной мокрой тушей. – Эй-эй! Приятель! Какого дьявола! А ну вали отсюда! – возмутился Бастиен, пытаясь исторгнуть обнаглевшую псину с оккупированного им места. – Иди, гуляй, чертяка! Не видишь, люди делом заняты! А ну, брысь! – настойчиво тянул он молосса за дородные складки на шее: впрочем, с таким же успехом он мог бы пробовать сдвинуть с места племенного быка. Млея от такого повального внимания, Мачо, полностью уверенный теперь в собственной неотразимости, смачно лизнул Пасса в нос и с готовностью раскинул в стороны свои мощные лапы, подставляя основательно увазёканное розовое пузо для почесывания. Как кому? Любимой донье Каталине, конечно! А потом, щурясь от наслаждения и вывалив из пасти влажный язык, долго и усердно внимал ласкам развеселившейся хозяйки, презрительно повернувшись тылами к побежденному сопернику. Отодвинутый таким образом на второй план, Пасс повздыхал досадливо, но вскоре, не собираясь, видимо, тратить времени даром, растекся щекой по подстилке и благополучно засопел под монотонное журчание водопада и бурные трели полуденных пичуг. Ну ладно! Пусть покамест отдыхает, короед. Заслужил!.. – А ты, чумазый хитрюндель, пошли, давай, купаться! – Каталина в последний раз потрепала довольную песью морду, потом резво подорвалась с места. – Эй! Кто первый, собака? Догоняй! Все же не помешает ей, донье, слегка охладится после всех этих жарких перипетий.