В РИТМАХ ЗВЕНЯЩЕГО СЕРДЦА

Предупреждение: описание телесного наказания. Антифиалковый рейтинг 8 из 10!

***

Время с самого утра тянется особенно тяжко. В горло не лезет даже тот скудный сухарь, который был положен ему в течении всех этих дней в качестве дополнительной меры. Сэр Джеймс, его отец, всегда придерживался того стойкого убеждения, что ожидание действенней самой суровой кары и, соответственно, полагался на его особую роль в воспитательном процессе. Дескать, самое время преступнику поразмыслить над своим поведением и раскаяться… Но Генри так не казалось. Хотя бы потому, что в его пустой голове бесконечно пульсировала лишь одна кровавая мысль, от которой леденели конечности, а желудок заведомо вставал на дыбы. Скоро, уже скоро… Ну да, в целом, он сожалел, что все вышло таким вот наиглупейшим образом, и он, как полный лузер, попался на подначки заводил мальчишеской шайки, где чертовски мечтал казаться своим. Но теперь ничего не изменишь… И от этой несправедливой безнадеги продирала едкая дрожь. Он знал: просить о снисхождении бессмысленно. Граф Дерби никогда не менял своего решения, особенно, когда дело касалось серьезных проступков. А эта выходка в родительском рейтинге наверняка получалась одной из самых вопиющих. Слыханное ли дело, досточтимый отпрыск древнего рода Дерби пал так низко, что дерзнул подглядывать… Да еще за кем! За дорогими гостями! За собственными двоюродными сестрами! Срамота! Что за дьявольский бес на сыночка нашел?! И то правда, сдались Генри эти чертовы кузины! Он решился на это безобразие чисто из-за безмозглого мальчишеского любопытства, да еще желания похвалиться своей бесшабашностью перед такими же оболтусами, как он. Вот и влип теперь, как муха в патоку. Вдобавок с дерева свалился, недотепа. Новые штаны – в хлам, и спину между лопатками до сих пор чувствительно ломит при резком движении. Но об этом отец узнать не должен, а то вообще – убьет! Дружки из шайки, кстати, которые из-за угла наблюдали за его «беспримерным подвигом», даже подняться ему не помогли, не поинтересовались, жив ли – тут же разбежались, предатели. А тетка сестра отца, услыхав, видимо, странный шум, выглянула из окна и увидела распластавшегося племянника, который от удара о землю и вздохнуть-то не мог как следует. Лишь беспомощно ловил воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. Ну естественно, злоумышленника тут же схватили и повели на допрос. К суровому дознавателю – графу Дерби. Тот, потрясенный неслыханной низостью безобразника, даже разбираться особо не стал. Велел высечь как следует. И точка. Все заканчивается. Закончилась, наконец, и это бесконечное предвкушение – за ним пришли. Доведенного практически до полного ступора мальчишку заставили, во избежание непредвиденного конфуза, опорожниться, а потом «повели на казнь», удерживая крепко – за плечо. Будто опасаясь, чтобы не сбежал... Но бежать Генри, конечно, не собирался. Куда ему деваться? Не жить же сыну графа на улице среди крыс и вшивой голытьбы. Хотя, понятно, мысли такие посещали его напрочь доведенное до отчаяния существо. Но паренек от них малодушно отмахивался, надеялся, что все будет не так страшно. Пару дюжин розог он как-нибудь стерпит. Не впервой. Но вышло во сто крат хуже, чем Генри предполагал. Из тесной кладовки, где перепуганный мальчишка ожидал своего «смертного часа», гувернер отчего-то повел отнюдь его не в воспитательную, предназначенную для дежурных наказаний. А вниз, в гостиную. Там уже собрались. Залу, освещенную пятью десятками свечей, не меньше, будто подготовили к торжеству. Но… вместо сцены – низкий потрепанный топчанчик для ног. А из напольной вазы рядом торчит грозного вида «букет» – длинные гибкие вицы. От вида которых Генри враз прошивает морозная дурнота. Но еще более муторно от того, что присутствовать при его конфузе, похоже, собрались все домочадцы. Тут и графское семейство: мать, отец, братья, и пострадавшие «гости», и даже слуги. Свои и… чужие тоже. Христос Милосердный! Все пришли полюбоваться на его позор! Господа удобно устроились в первых рядах, заняли диваны, кресла, а челядь стоит позади, на галерке, благочинно сложив руки перед собой. Мотают на ус. Наверняка так велел отец. «Чтобы лучше запомнилось», – всплывает в голове суровый приговор. Пострадавшие от его бесстыжих поползновений кузины о чем-то перешептываются на диванчике, держась за руки, стыдливо похихикивают, бестии, прикрывая гадкие улыбочки веерами. А сухощавая тетушка Дженни рядом предосудительно поджимает губы. Сестренка Маргарет льнет к безучастной леди Марте и лишь одна смотрит на него сочувственно. Стивен с отсутствующим видом нетерпеливо елозит в кресле – ему бы выскользнуть отсюда, в объятия собственных книг. А Джей, самый старший, ухмыляется злорадно, поганец. Но Генри почти ничего этого не осознает. От вида стольких порицающих, любопытных глаз, его охватывает невероятное смятение. Но деваться опять же некуда. Он должен как-то пережить этот срам, должен не умереть от стыда. Провинившийся вытирает потные ладони об штаны, пытаясь унять предательскую дрожь. Он понимает, что после нескольких жгучих ударов, забудет о своем непременном намерении терпеть: не кричать, не умолять, не ерзать отчаянно, но пока он готов вести себя сдержано, как и подобает почтенному мужчине. Хотя это чертовски нелегко. Впрочем, для того ведь он и собирался с духом уже три дня как. С тех самых пор, когда ему объявили о предстоящей каре… – Вы понимаете, за что вас будут наказывать, милорд? – спрашивает отец, восседая во главе всей честной компании, и Генри смиренно кивает, не поднимая опухших глаз. – Прекрасно. Я слушаю… поведайте нам. – Ну… я… вел себя недостойно, сэр… Не так, как подобает доброму христианину. Опозорил семью, – Генри послушно повторяет те слова, которые уже слышал от родителя тремя днями ранее. Тихий неодобрительный вздох волной проносится по гостиной. Мальчик загривком чувствует, как осуждение все более сгущается, нависает над ним темной тучей. – Так… – вновь подает голос хозяин дома. – И что же такого вы содеяли? Поточнее, будьте любезны… – Я… – язык напрочь прилип к иссохшему небу. – Да, вы! Говорите, не стесняйтесь. Не постеснялись же вы совершить этакую мерзость. – Папá! – в отчаянии шепчет Генри и поднимает на отца умоляющий взгляд. Он просто не знает, как произнести такое. Но суровый граф, конечно, не внемлет мольбе отпрыска. Слишком безнадежно… – Нужно уметь отвечать за свои пакости, сэр! – отец властно поджимает губы. – Я подглядывал… – еле выдавливает из себя несчастный преступник, невольно всхлипывая. – Вон… за ними. Он делает деревянный кивок в сторону кузин, а вся гостиная вновь разражается негодующим оханьем. – Вы не просто позор семьи, сэр, вы еще и гнусный распутник! Нечего сказать, дал Бог отпрыска! – припечатывает лорд Джеймс, и тут же велит: – Идите, теперь, сударь, извиняйтесь перед моей дорогой сестрой, а также перед леди Стеллой и леди Матильдой. Простите прощения. На коленях! Генри послушно делает, как ему велят, не помня себя от катастрофического унижения, и лишь противные улыбочки кузин, подающих ему руки для повинного поцелуя, остаются в его памяти навсегда. – Готовьтесь, милорд, – слышит он сквозь топкую пелену собственного бесчестья. Очередной гувернер – как там, не помню, его зовут – мягко подталкивает подопечного к месту экзекуции. Что ж, теперь надо с достоинством «подготовится». То есть оголится перед столькими посторонними людьми, включая женщин и… челядь: собственноручно спустить штаны – жалким… неловким образом – и улечься кое-как на приготовленном топчане. А потом дать себя привязать. Все это Генри проделывает, точно во сне, практически не разумея происходящее. Лишь полная беспомощность теперь холодит его внутренности вместе с выставленным на всеобщее обозрение задом. Слишком ужасно, чтобы быть правдой. Страшно так, что все тело тут же немеет, а мысли совершенно путаются. Пока холодные капли с веток не падают на его ягодицы, а воздух не прорезает бесстрастный визг первой лозины. Генри честно пытается терпеть, но… через пару-тройку крепких ударов становится вообще не до чего на свете. Даже не до глумливых взглядов зловредных кузин А молящие вопли и беспорядочные вихляния собственного тела никак не спасают от неотвратимой, оглушительной боли, злобствующей так сокрушительно и так… бесконечно долго. Тейлор вздохнул. Да-а… Сколько ж ему было в то время? Почитай, лет десять, не больше… Примерное столько, сколько сейчас несчастному пареньку Бучо. Малец, точно, как и Генри тогда, задеревенев, стоял перед широкой скамьей и, судорожно вцепившись в пояс коротких штанцов, старался ни на кого не смотреть. Плечи его сжались, а голова повисла долу на тонкой шее. На улице с утра зарядил нередкий в этих краях дождь, так что ради такого случая кухню освободили. Обеденный стол для прислуги сдвинули к стене, а на середину выставили широкую лавку, где обычно сидели трапезничающие. А уж розог-то заготовил кто-то излишне ретивый – не сосчитать. Без малого, целое ведро! Секи – не хочу. На экзекуции, вероятно, обязали присутствовать всех дворовых слуг, и в просторном помещении сделалось довольно тесно. Впрочем, донья Хуанита сказалась больной. Но она не слуга, конечно – сама себе начальник. Так что – по желанию. И дуэнья, видимо, таким желанием не горела. Что ж, ее можно понять! Сам Тейлор тоже хотел малодушно свинтить, но Ката настояла, чтобы он дал слово. Хотя, понятно, все справедливо. Это и его наказание тоже, ведь, в конечном итоге, это он повинен в мучениях Бучо. Лейтенант старался не думать об этом, а то можно окончательно упасть духом или пойти в разнос. Вскоре как раз привели паренька, который так и замер всем на обозрение, рядом с подготовленной для него лавкой, похожий на несчастного взъерошенного суслика. Ой, Господь! И ведь не подойдешь же, не поддержишь мальчишку. Не положено в такие моменты проявлять жалость к виновному, а то… все воспитание насмарку. Все ждали сеньору, перешептываясь вполголоса меж собой о том, что давно пора выпороть этого наглого бездельника: совсем от рук отбился. Это Бучо-то бездельник, позвольте?! Видно, ревность к излишне приближенному слуге, не давала всей этой узколобой братии мыслить справедливо. Многие неприкрыто радовались неудаче «любимчика». Лишь некоторые сочувственно молчали, кажется, не решаясь спорить с большинством… Вон, кухарка Лусия в сторонке у плиты хмуро замешивает тесто. Ну а чего, порка поркой, а обеды для всего дома ведь никто не отменял. Заводилой кровожадного обсуждения, кто б сомневался, была все та же чертовка Розетта. Она с видимым удовольствием выдвигала предположения, как теперь из паршивца клочки полетят, и что, как пить дать, шалопут неделю сидеть не сможет: наконец-то, почувствует мошенник на собственной шкуре, почем фунт лиха! Хотя что ей самой-то сделал несчастный паренек, можно узнать? Вот же злыдня! Генри уже и пожалел, что вступился давеча за камеристку. Вчера Ката все же простила ее в результате. Но, можно поспорить, при подобном задиристом поведении служанки, кажется, ненадолго… Тем временем горемыка сжимался от этаких пересудов все больше и в довершении окончательно посерел. Обычно яркие глаза мальчишки оставались сухими и какими-то бесконечно отрешенными, что ли. Видимо, все слезы свои он уже выплакал накануне. Наконец, сеньора Гальяно явилась. Вся челядь тут же подобралась, умолкла и склонилась подобострастно перед великолепной хозяйкой. В абсолютной тишине – слышно было, как долбится в окно какая-то жужелица – донья заняла приготовленное место: резное кресло с высокой спинкой, напоминающее трон. После мессы испанка выглядела умиротворенной: очевидно, готовой исполнять свое нелегкое бремя владычицы. Что ж, надо отдать должное, сеньора Гальяно умела создать антураж настоящей церемонии. Никакой тебе суеты, никакой враждебности: все чинно-степенно – по-королевски. Разве что герольда не хватало, что зачитывал бы указ о необходимом покарании мятежника. Хотя сам «мятежник» больше напоминал выпавшего из гнезда птенца. – Бучо! Подойди, солнце мое, – Каталина строго взглянула на поникшего негритёнка. – Ты понимаешь, за что тебя сейчас накажут? – Си, сеньора. Простите, – едва слышно прошептал паж, сотрясаясь всем телом. – Хорошо. Скажи это вслух. Пусть все узнают, чего в моем имении делать категорически нельзя! – Я… я вам солгал, моя сеньора. Простите, – окончательно сжался паренек. – Послушай меня, друг Бучо! – Каталина возвысила голос, чтобы все присутствующие слышали наверняка. – Мой отец всегда говорил мне, когда брался за розгу: «Нет ничего легче, чем потерять доверие, ми иха, и нет ничего сложнее, чем вернуть его обратно». Поэтому ошибки не так страшны, как ложь. Как ты думаешь, почему? – Можно потерять ваше доверие, сеньора? – Бучо поднял на донью безутешный взор. – Ты прав. Если человек соврал единожды, как ему верить? М? Он вполне может соврать еще раз. А кому нужен такой ненадежный лгун? Ведь так? Тут Генри бы поспорил, конечно, но он не стал. – Си, сеньора. Но клянусь! Я больше никогда!.. – мальчишка истово сложил руки на груди. – Конечно. Надеюсь. Но предупреждаю. Тебе придется постараться, чтобы завоевать мое доверие вновь! – Каталина обвела свинцовым взглядом притихшую челядь. – Никто в этом доме не смеет мне лгать! Запомните это, сеньоры! Иначе последствия будут самыми плачевными. Учтите, жалеть никого не буду. Этот бессовестный лгунишка тому пример! – и она обличающе протянула в сторону негритенка холеную руку. Все пестрое сборище – служанки, лакеи, садовники, поварята, – опять поспешно согнулись перед всесильной хозяйкой. Генри, правда, замешкался. Тут донья глянула поверх голов прямо на лейтенанта, и взгляды их встретились. На лице Каталины не отражалось ничего, кроме подчеркнутой холодности и едва уловимого напряжения, но Тейлор знал, насколько он оплошал, потому волна горячего стыда залила в то же мгновение его щеки. И лейтенант поспешно опустил взор, тоже склоняя пылающую голову в знак раскаяния. – Так и быть. На первый раз я тебя прощаю, Бучо. Но сейчас получишь свое наказание все же, поскольку уже провинился. Ступай, и будь молодцом, – донья махнула сложенным веером на скамью. Расторопные лакеи вмиг подхватили легкое тельце пажа, растянули на лавке, удерживая с двух сторон – по-простому: за руки, за ноги. Назначенный экзекутор, со знанием дела заголив виновника ниже пояса, обстоятельно выбрал подходящие вицы... Тут Генри смалодушничал, надо признать. Применил свой старый прием, который выработал во время необходимой порки кого-нибудь из своих солдат, назначенной вышестоящим начальством. Просто не смотрел. Да, он знал. Это вопиющий признак слабоволия, недостойный британского офицера, за который над ним во всю посмеивались сослуживцы. Рохля он и слюнтяй! Но ничего не мог с собой поделать. Но слышать ему, конечно, никто не мог помешать. Не затыкать же уши! В беззащитных ушах лейтенанта розга, как водится, противно свистела, а Бучо, все то время, пока его стегали, душераздирающе верещал. А что вы хотите, это его первое сечение розгами. Больно и страшно. Тут кто хочешь завопит, как резанный, надо признать. Но, слава Богу все закончилась довольно быстро все же, – на счете «восемнадцать» Каталина велела экзекутору перестать. Вовремя… а то зубы Тейлора окончательно раскрошились бы в хлам. – Достаточно! – раздался повелительный голос. – Наказание законченно. Ты можешь поблагодарить свою сеньору, Бучо. За науку и за потраченное на тебя время. И впредь старайся быть честным мальчиком! Генри выдохнул, осознав, что все это время почти не дышал, и бросил быстрый взгляд на пострадавшее седалище паренька. Лакеи уже отпустили Бучо, но тот все еще лежал на лавке, обессиленный. На глянцевой попке набрякли бордовые следы, почти незаметные на темной коже. Но крови не было видно. И на том спасибо! Уф! Значит, обойдется синяками. По опыту самого Генри, всё, как пить дать, быстро забудется. Пару дней, разве что, бедняге придется садится с осторожностью, но это не смертельно. Хотя с непривычки во время самóй трепки мальцу пришлось явно не сладко. Кто спорит. Каталина терпеливо ждала, пока паж придет в себя. Вскоре паренек зашевелился, сполз с лавки и, ни на кого не глядя, бережно натянул штаны. Пальцы его заметно дрожали. Потом он подошел к сеньоре и поклонился в пояс, истово целуя протянутую руку. – Благодарю вас, моя сеньора, за науку и за то, что не пожалели своих сил. Сняли с меня этот грех, – членораздельно проговорил Бучо, явно собравшись с остатками сил. – Теперь я всегда буду говорить одну лишь правду! – Не зарекайся, малыш! Не бери на себя грех гордыни. Безгрешен один лишь Бог и Мать Его Дева Мария. Но ты можешь стараться. Что бы ты не сотворил, даже самое ужасное, всегда нужно стараться говорить правду своей сеньоре. Запомни: ошибаться можно, но врать нельзя! – Конечно, сеньора Гальяно. Я все понял! Спасибо! Поверьте! Больше такого не повториться! – Хорошо, – одобрительно кивнула донья. – Надеюсь, друг мой Бучо, ты хорошенько усвоил этот урок. А сейчас ступай к донье Хуаните. Скажи, что я велела дать тебе посильную работу на сегодня. Нечего лоботрясничать. И вы расходитесь, бездельники! – Каталина бодро похлопала в ладоши, обводя острым взглядом вмиг ставшую благочинной толпу. – Все закончено! За работу. Донья Лусия, распорядись подавать ланч, милая. На двоих. Я на террасе. И Каталина кивнула Генри головой, приказывая себя сопровождать.

***

– Что? – Каталина внимательно поглядывала на смурного телохранителя, который вяло ковырялся в своей тарелке. Трапезничая, они сидели на террасе, за столом, куда донья любезно соизволила пригласить лейтенанта. Один на один, безо всяких там Лавиньи и чопорных дуэний. В другое бы время Генри несказанно обрадовался бы такому раскладу, но из-за всего случившегося кусок в горло не лез, на самом деле. – Все нормально, mi Ama, – подцепив вилкой печеный батат, сдобренный пряной пастой из томатов, и совершенно не ощущая никакого вкуса, он рассеяно отправил ломтик в рот, потом, наконец, решился. – Я… хотел вас просить… моя сеньора. Можно я уйду на время сиесты? Пока вы отдыхаете и все такое?.. Хочу прогуляться по берегу, если вы не против, конечно. – Вот как? И даже меня не хочешь позвать? – тут же игриво подмигнула донья. В отличии от Тейлора Каталина за завтраком была бодра и весела, будто с плеч ее свалился тяжкий груз. Она, напротив, с живым аппетитом поедала разнообразные кушанья, поданные Лусией. – Н-не… знаю… – Генри собрался с силами, чтобы в кои-то веки настоять на своем. – Я хотел бы побыть один. Простите… Он, действительно, видеть сейчас никого не хотел. Его распирало от непонятной скверны, и Тейлор боялся с этим не совладать. Все тело муторно зудело: хотелось бежать куда-нибудь, не останавливаясь, раздолбать вхлам какую-нибудь хреновину, или же, на худой конец, понырять со скалы, что ли... Да, точно! Давненько он этим не занимался. Тереза его потеряла, поди. – Ну ладно, что ж. Иди, раз так. У меня тоже найдется, чем заняться. Например, поеду с Мачо на водопад, – донья сунула радостно подскочившей собаке кусочек нежнейшей телятины со своей тарелки и ласково потрепала лобастую голову. – Может, вы лучше дома отдохнете, mi Ama? – тут же напрягся лейтенант, понимая, что отпустить хозяйку в одиночестве он совершенно не готов. – От греха. А завтра вместе съездим? Просто… – Ну хорошо. Давай. Тейлор аж подавился. А где: «Нечего мне тут указывать, раб!»? – Правда?! – Да, да, иди… Я как раз домашними делами займусь, веве. Накопились… – и мило так смотрит, что твоя пасторальная овечка. Нет, правда? В чем подвох? – Ну что? – Ката хмыкнула на обалдевшего телохранителя. – У меня не может быть своих дел, что ли? – Да нет, может быть, конечно… Просто… Вы меня послушались сейчас, сеньора, или я что-то не так понял? – Не обольщайся. Я сама так решила. Всякие… балбесы мне тут не указ. Ах… значит, все нормально. Донья не заболела и не объелась белены. Уже легче. – Так я пойду? – еще раз уточнил Тейлор. – Конечно, иди, Тано. Сегодня же воскресенье. Законный выходной. Отдохни там на берегу от трудов праведных. Расслабься. Разрешаю. К Гуано-то сегодня пойдешь? М? – Пойду… попозже. Он мне велел каждый день приходить. Но вы же не пойдете туда, mi Ama? – снова встрепенулся лейтенант. – Не волнуйся, пока не пойду. У меня все нормально. Так вождь сказал. Мне не надо. Уф… Ну Слава Тебе, Господи! Не придется ему, Тейлору, снова вопить, как резанному, чтобы отпугнуть неугомонную владелицу. Вчера Гуано очень его щадил, на самом деле. Разминал мягко, аккуратно – не торопясь. Получилось довольно приятно даже. Если бы не Каталинина упертость, Генри мог лишь покряхтывать от удовольствия. Но лейтенант, осененный внезапной идеей, испросил у индейца, остается ли в силе его пожелания насчет крика. И потом оторвался по полной. Стенал в голос от малейшего прикосновения. Буквально надрывался! На что Гуано удовлетворенно кивал головой и временами загадочно улыбался. А что? Сам же велел! – Молодец, коронель. Ты меня услышал: теперь стало гораздо-гораздо лучше, – заявил вождь и в награду надраил Тейлора жесткими рукавицами. Ну хоть не палками отходил – и то хлеб! В результате лейтенант чувствовал себя сегодня несравнимо бодрее, и, если бы не бедный парнишка, наказание которого получалось полностью на его совести, мог бы даже наслаждаться жизнью. Но… Разумеется, на месте Бучо должен был находиться он, Тейлор. Хотя… чего ж. Генри и так там был. Ощущал на своей шкуре каждый жгучий чертов удар. Который, в отличие от настоящего наказания, не приносил облегчения мукам совести, а наоборот… бесконечно топил его душу в гуще вины. – Я попрошу Лусию, чтобы сложила тебе с собой еды, Тано. Не ровен час, оголодаешь там, на пляже. И не забудь к завтрашнему выучить спряжения глаголов. Помнишь, ми дульфе, у тебя завтра урок испанского. Я спрошу. – Хорошо, mi Ama, как скажете… – отрешенно буркнул Генри, мыслями уже витая в своей жемчужной охоте. Какие-такие спряжения глаголов, простите? Ах да, точно! Было дело на днях, они изучали. Ну так это же легкотня! Сложнее выудить нужную тебе раковину из дебрей океана. С прекрасной жемчужиной, сияющей нежным розовым пламенем.

И Генри посвятил большую часть дня тому, что нанырялся до изнеможения под неусыпным присмотром сиятельной игуаны. Зато! Вытащив еще пару десятков королевских моллюсков, он добыл целых две приличных жемчужины – величиной с ноготь. Все равно, что нашел два алмаза, весом в десять карат. Эйфория от небывалой удачи и напряженные телесные упражнения заставили его забыть об неприятном утреннем инциденте и, в целом, позволили прочистить мозги. На исходе дня он поспешил к Гуано, который помог лейтенанту изгнать оставшуюся на сердце хмарь. Правда, в конце у них вышел странный разговор, который увел мысли англичанина совсем в другое русло. – Послушай, коронель. Ты ныряешь у скал, за Разбитым Сердцем. Охотишься на… жемчужины конк. – Откуда ты знаешь?! – оторопел Генри. Вот еще не хватало ему свидетелей в таком деликатном деле! – Поверь, я знаю многое. Когда служишь могучим богам, они показывают. – Ну и что с того? Нельзя разве? – заерепенился Тейлор. – Там этих раковин полно! А жемчуг совсе-ем редко попадается. И вообще, это же ничейное! Вернее, сеньоры Гальяно, как бы. На ее же территории. Но она не против. Наверное… То, что он бессовестно браконьерит в каталининых владениях до сих пор как-то не приходило в лейтенантскую голову. Но он же для благих целей, если так посмотреть… – У нас договор, – спокойно сообщил Гуано, прозорливо подавая распаренному пациенту чашу с ядреным кисловатым настоем. – Благородная сеньора Гальяно почитает наши святыни и оставила за людьми таино право поклонятся. На твоем бы месте я б поостерегся святотатствовать, бледнолицый. Боги могут разгневаться. Наша легенда гласит: «Не трогай слезы Атабей, не то быть беде». – Слезы? Что за слезы, сеньор? – с наслаждением глотнув благодатный напиток, поинтересовался Генри, которому, честно, стало немного не по себе от этаких пророчеств. – Розовые жемчужины. Это слезы Великой Матери. Она… всеблагая… плачет по несчастным своим детям. Ты ведь слышал историю про Разбитое Сердце, коронель? – Слышал. Ка… Сеньора Гальяно рассказала. – Ну так вот. Это правда. – Но ведь она сама мне разрешила! – Кто? Наша сеньора? – Нет. Эта ваша богиня. Атабей! Конечно, если разобраться, то так оно и было... И Генри рассказал про ящерицу Терезу и про свой странный сон, умолчав, конечно, кое о чем приватном. – Обычно сидит рядом со мной на камнях, будто присматривает, красотка. А я ее кормлю, – с потаенной гордостью заявил он. – Игуана? – невозмутимый вождь, казалось, был крепко озадачен. – Ну да. Сдается, это она явилась мне во сне в образе вашей Богини. Жутко красивая… Но холодная. Настоящая ящерица. У нее там череп во лбу – с кровяными глазами! Во! – и Генри изобразил на пальцах размер этих самых «глаз». – И ноги… то есть лапы, как у крокодила! – Что ж, все может быть, – задумчиво проговорил вождь. – Игуана – одно из земных воплощений Великой Матери. Если она разрешила, значит у нее есть на то свои планы. Я не могу вмешиваться. Но вряд ли ее замыслы пойдут тебе на пользу, бледнолицый. – А что за беда может случится? – Увидишь, – многозначительно отрезал индеец, тем самым прекращая всяческие разговоры на эту тему. Уже как следует стемнело, когда лейтенант, немного обескураженный предостережением Гуано, добрался в потемках до большого дома. Впрочем, проходя мимо кухни, Тейлор почувствовал резкий укол под ребра. Он совсем забыл про Бучо! Из головы вылетело. Чего он, Генри, правда, и добивался… Червячок вины тут же зашевелился, тревожа задремавшую совесть. Как там малыш? Интересно, оклемался после утренней встряски. Это он, Тейлор, пережив немало подобных случаев, зачастую не обращал внимания на очередную взбучку. По крайне мере, на следующий день уже забывал. А у паренька такое впервые в жизни. Кажется… Генри помнил, какое он чувствовал облегчение, когда Маргарет навещала его тайком после перенесенного наказания. Обязательно приносила чего-нибудь вкусного, целовала мокрые щеки, льнула сочувственно. А он, шмыгая припухшим носом, уплетал гостинец и рассеяно слушал всякую утешительную чепуху, которую сестренка болтала без умолку. Отвлекался от боли и горьких дум. И был благодарен, на самом деле, что в момент этакого раздрая он не оставался один на один со своей бедой. Поэтому первым делом лейтенант заглянул на кухню и выпросил у Лусии пару сдобных плюшек и кувшин молока, а, заодно выяснил у пробегавшего мимо поваренка, где дислоцируется по ночам паж сеньоры Гальяно – Бучо. Потом, вооружившись масляной лампой, завернул в библиотеку. Отыскал там любимую книгу паренька про корабли и «нубигацию» и, сунув томик под мышку, полез проведать приятеля туда, куда ему указали – то есть на чердак. – Бучо! – позвал он вполголоса, просовывая голову в широкий люк. – Ты здесь, приятель? Никакого ответа. Лишь вездесущие мыши бросились врассыпную от внезапного света. Впрочем, лейтенанта это не остановило. Пригибаясь под массивными балками и спотыкаясь на каждом шагу о какую-то рухлядь Тейлор с надеждой двинулся вглубь чердака и вскоре… смог отыскать среди нагромождений пыльного хлама явно обустроенное местечко. Здесь терпко пахло полынью и мятой, видимо, как раз от мышей. Генри поднял свой светильник повыше, осматривая находку. Как оказалось, Бучо оборудовал свои «холостяцкие апартаменты» со всеми мыслимыми для его разумения удобствами, расчистив себе в беспорядочных завалах аккуратный закуток. В каморке имелась даже какая-то мебель, вернее, старая рухлядь, отслужившая свой срок – пара стульев и небольшой столик, на котором Генри различил огарок свечи и что-то вроде чернильницы с потрепанными перьями. На ветхом комоде – справа – фонарь высветил видавшую виды фарфоровую статуэтку Девы Марии и темное распятие рядом, а перед ней – потрепанный книжный томик и, даже, трогательный букетик свежих цветов. Надо же. Набожный парнишка устроил тут себе настоящий алтарь. Скудная лежанка, сооруженная, кажется, из каких-то ящиков и замызганного матраса, располагалась посреди клетушки, приставленная, на манер респектабельный кровати, изголовьем к тылам большого шкафа, служившим комнатке стеной. Впрочем, – Тейлор оценил – преимуществами этого уголка являлась редкая для слуг возможность уединения и, в придачу, довольно большое, чердачное оконце, через которое в каморку проникал собственный свет. В данном случае, лунный. Полностью одетый, Бучо лежал на своей кровати ничком, в обнимку с подушкой. Лейтенант со своей стороны видел лишь курчавый затылок – лицо паренька было отвернуто к окну. Несмотря на свет и явное присутствие постороннего, паж не шевелился, поэтому Тейлор решил, что настрадавшийся мальчуган уже спит. Даже раздеться не смог, бедолага… Ну что ж, ладно. Тем лучше. Завтра будет новый день, а с ним придут новые заботы. Все как-нибудь утрясется. Постепенно… Генри поискал глазами, где бы он мог оставить принесенную еду так, чтобы оградить ее от мышей. Заметил на сундуке под окном тазик для умывания и кособокий медный кувшин с узким носиком. Отлично! На цыпочках он прошел мимо Бучо, сунул плюшки под тазик, придавил кувшином с водой. Молоко поставил рядом, тщательно забаррикадировав горлышко миской, обнаруженной на одной из многочисленных полок вокруг. Порядок! С утра будет горемыке завтрак! Пусть порадуется. Лейтенант развернулся, собираясь потихоньку уйти, и тут же дернулся о неожиданности. В трепетном свете фонаря блеснули огромные неподвижные глазищи, с бесконечной тоской смотревшие прямо в залитое лунным сиянием окно. Ой, Господь! Бучо вовсе даже не спал! Или что это с ним? Сердце Тейлора сжалось от ужаса.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ГЛАВЫ СЛЕДУЕТ...