Культурное общение

      Виктория глубоко вдохнула, с каким-то особым чувством прикрыла глаза и выдохнула. Серый дым смешался с влажным холодным воздухом.       Уоррен стоял чуть поодаль, потому что Макс всегда старалась избегать Чейз. Грэхэм лишь неловко поднял голову, взглядом пробегаясь по равнодушно-хмурому лицу подруги Прескотта, и улыбнулся ей, тут же замечая напускную холодность в ответ. Виктория смотрела прямо в глаза, и ее взгляд западал до кошмарного глубоко, но не кололся. Уоррен смущенно сжал губы и едва заметно приподнял руку, чтобы помахать, но тут же будто очнулся и отвернулся.       Каждый раз, стоило ему пересечься в коридоре или в классе с Чейз, он ощущал странную потребность в улыбке. Виктория совсем не походила на тех людей, которых называют «солнечными», которых обожают просто за то, что они существуют и делают этот мир особенным. От солнца у нее были разве что блондинистые волосы и мелкие веснушки, но все это всегда оставалось спрятанным. Волосы всегда были уложены, довольно строго, а веснушки перекрывал тональный крем. Уоррен находил в этом что-то особенно холодное и очаровательное. Пускай солнце и выглядит очень теплым, но греет оно только три месяца в году. И, хотя Виктория не делала этот мир особенным, она сама по себе была особенной. Отвратительной сучкой, будто из подросткового сериала, на публике и потрясающей девушкой за закрытой дверью собственной комнаты.       Макс вышла из здания академии через несколько минут. На шее как обычно висел фотоаппарат, прикрываемый клетчатым шарфом и распахнутой курткой. Грэхэм наконец-то отлип от стены, на которую опирался все это время, и приветливо улыбнулся, идя навстречу подруге. — Привет, — Колфилд улыбнулась в ответ, останавливаясь рядом с замерзшим и немного промокшим Уорреном. — Долго ждал? — Да нет, все в порядке.       Грэхэм последний раз глядит за спину Максин, встречаясь взглядом с Викторией. Чейз смотрит в ответ и едва заметно улыбается, то ли своим мыслям, то ли Уоррену, такому неловкому и странному. Она тушит сигарету, легким движением поправляет волосы и скрывается за дверью. Двор странно пустеет — множество сверстников ошивается у входа, но их болтовня становится нелепым шумом в ушах.

***

      Макс шла рядом, постоянно глядя в камеру и поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, отыскивая что-то особенное для снимка. Пускай она почти не смотрела на него, Уоррен ощущал какую-то особую близость между ними в этот момент. Он неловко шел по рельсам, постоянно смотря себе под ноги и стараясь сохранить равновесие и, как он пошутил у себя в голове, достоинство. Иногда он поднимал голову и улыбался, слушая Макс и воображая что-то в голове. День был хмурым, но на душе было так свободно и приятно, что не хотелось даже думать о серости вокруг. — Что ты собираешься делать после Блэквелла? — вдруг спросил Грэхэм, все так же глядя под ноги и с трудом сохраняя равновесие.       Максин подняла голову, отводя камеру в сторону. Он взглянула на верхушки деревьев, а потом коротко посмотрела на Уоррена. Он улыбался. — Не знаю, — она навела камеру на Грэхэма, через объектив замечая, как его улыбка стала только шире, и щелкнула кнопкой, улыбаясь в ответ. — Почему ты спрашиваешь? — Я думал об этом. О том, чем сам буду заниматься. Просто это так странно — в голову совсем не идет ничего о профессии или университете, только какие-то мечты о хорошей жизни, — Грэхэм замолкает на мгновение. — Я представляю, как через пять лет буду жить сам по себе, снимать квартиру или что-то вроде того, жить совсем иной жизнью. И всем, наверное, будет уже плевать, что в старшей школе я был заучкой. Когда ты взрослый, некому задавать тебе домашку и заставлять проходить тесты. — А я там буду? — Макс тихо смеется и легко толкает Грэхэма в плечо. Уоррен с неловким криком все же удерживается на месте. — Да. Будешь жить где-нибудь в другой стране и высылать мне фотки по почте, хотя к тому моменту уже, наверное, будет существовать что-нибудь поудобнее. — А какая страна? — Не знаю. Бразилия. А может, ты поедешь в Африку. Алжир, Ботсвана, Замбия. Будешь фотографировать, что в голову взбредет, и отсылать мне даже самые отстойные снимки.       Колфилд смеется, но проходят несколько мгновений и улыбка тлеет. Она прячет ее и тоже опускает голову, смотря под ноги. — Скорее всего, я останусь здесь, — говорит она и снова улыбается, но Грэхэм замечает в этой очередной улыбке что-то до слез ранящее. — Хлоя будет тут.       В этот момент Уоррен хочет оказаться самым добрым и чистым человеком на земле, потому что Макс этого заслуживает. Он глядит с той же пронзающей грустью. Что-то снова отзывается в груди. — А я не знаю, где буду я. — Мы все где-нибудь будем, Уоррен, — она тяжело вздыхает, снова смотрит наверх, наверное, по привычке. — Может быть, ты тоже тут останешься. Ну, или вернешься к родителям. Мне было бы страшно жить в месте, с которым меня ничего не связывает. Не хочется ощущать себя лишней. — А тут? Тут ты не ощущаешь себя лишней? — спрашивает Уоррен и с необычайным интересом вглядывается в чужое лицо. — Тут? — Макс поворачивается. — Нет, совсем нет. Это мое место. — Не вернешься в Сиэтл? — Нет. Никогда не вернусь. Аркадия Бэй мой дом.       Уоррен только улыбается в ответ и замолкает. Что-то в его душе успокаивается, приходит в равновесие. Он двигает замерзшими пальцами, сжимает кулаки. Впереди виднеется город, и, только заметив его, Грэхэм ощущает особо сильное желание сбежать. Спрятаться в лесу или взять билет на рейсовый автобус — все равно. — Ну, а как же Бразилия? — говорит он, и голос звучит так безжизненно, пусто. Все замирает, останавливается, слышны только чужие шаги, глухие и медлительные. — Бразилия справится и без надоедливой меня, — Макс тихо смеется. Она глядит на него, держа руки в карманах, и чуть приподнимается на носках, когда полностью поворачивается. — Пошли?       Уоррен ощущает эту тревогу — она вокруг них, в воздухе. Глаза незаметно сверкают, голова опускается. — Да, идем.

***

      Уоррен возвращается в общежитие ближе к восьми. Ноги немного ноют и немеют от холода, голова приятно кружится от переизбытка кислорода. Он кое-как взбирается по лестнице и доходит до собственной комнаты. Дверь оказывается открытой, и он пару секунд раздумывает о том, забыл ли он ее закрыть перед уходом или же Нейтан опять решил не церемониться.       Прескотт сидит на кровати, пусто глядя в стену напротив. Свет выключен, окна прикрыты шторами. — Привет, — Грэхэм останавливается в дверях, немного удивленно глядя вперед. — Решил превратить мою комнату в свою? — Уоррен не решается включить свет, поэтому снимает куртку и кроссовки в темноте, после чего устало падает рядом. — Где ты был? — тихо и хрипло спрашивает Прескотт. — Воняешь дымом. — Сжигал конспекты. — Давно пора.       Уоррен закрывает глаза, ощущая, как его голова перестает работать. Вокруг так тихо и темно, что он успевает подумать о том, чтобы забыть обо всем и просто уснуть, без каких-либо переживаний о будущем, не важно, скором или нет. Он неосознанно прижимается к стене, утыкается в нее лбом и полностью прячет лицо. — Ви сказала, что ты был с Колфилд сегодня, — Прескотт кладет свою руку ему на плечо. — Да, просто… обезьянничали, — Уоррен отвечает едва слышно. — Что? — голос Нейтана звучит как обычно по-напускному раздраженно, но Грэхэм знает, что сейчас он смеется. — Ладно, похуй.       Все замолкает. Уоррен слышит, как он сам начинает сопеть, и что-то заставляет его резко подорваться. Он снова зевает, оглядывает комнату и наконец усаживается рядом с Прескоттом. — Ну, а ты был с Викторией? — Просто пересеклись в академии. Она удивилась, когда я пришел. — Я бы тоже удивился. В последний раз, когда я тебя там видел, ты был обдолбанным. — Это было давно. — Не так уж и давно, — Уоррен прикрывает глаза и тихо дышит, прижавшись к чужому плечу. За стеной слышится музыка, громкий и гротескный рок, который становится чем-то таким же бессмысленным, как и болтовня ровесников у входа в академию этим утром. Уоррен видит впереди только темноту, глубокую и такую привычную, выбивающую из головы все ненужные мысли. Странное ощущение легкой тошноты и кружащаяся голова — а все вокруг продолжает стоять на месте. — На самом деле, я каждый день думаю о том, что еще немного и ты не выдержишь. — Все идет по пизде каждый день, Уоррен. Я постоянно об этом думаю, и иногда эти мысли так заебывают, что я ощущаю себя куском дерьма, но продолжаю прокручивать одно и то же в своей голове, — Нейтан вдруг сжимает его руку так крепко, что Уоррен невольно вздрагивает и все вокруг резко проясняется. — Я думаю, моя голова когда-нибудь взорвется к черту. — Взорвется? — Да. Как в микроволновке.       В этот раз Нейтан засыпает первым. Уоррен сначала лежит с ним рядом, но потом вылазит из-под одеяла. Сердце бьется в груди так сильно, что ему становится как-то по-особенному больно, неприятно. Раньше, когда он еще учился в средней школе, ему приходилось ощущать нечто схожее — когда он прижимался всем своим телом к стене собственной комнаты, сжимая одеяло немного влажными от страха ладонями, и думал: вдруг сегодня крыша их дома не выдержит? Упадет, захлопнется, как ловушка. Он что-то почувствует? Проснется? Услышит? Наверное, нет, так и продолжит спать. И, просыпаясь на следующее утро, он всегда ощущал эту странную тревогу повторно. Она застывала в нем, смешивалась с кровью и снова и снова наматывала круги по телу, достигая каждой его клетки. Уоррен не знает, куда она в конце концов исчезала, да и исчезала ли, но вскоре он забывал обо всем и продолжал жить так, как жил раньше, и все вокруг казалось таким чистым, таким настоящим, таким правдивым, что мысль об упавшей крыше попросту терялась. Замолкала до тех пор, пока что-то не заставляло ее вдруг прозвучать вновь.       Уоррен выпил стакан воды, поменял футболку и уселся напротив окна. Небо, как и днем, было застлано тучами. Никакой луны, никаких звезд — только темнота впереди, как и час, и два, и три назад. Он видел и чувствовал удивительно трезво, и, продолжая смотреть в окно, не мог поверить, что в эту ночь все же уснет. Если крыша решит упасть, Нейтану придется сообщить об этом, поэтому он останется тут, пока новый день все же не решит начаться.

***

      Уоррен не дожидается пробуждения Нейтана. Виктория пишет ему в семь утра и предлагает встретиться. Он немного думает о том, чтобы просто не отвечать на сообщение, но в итоге сдается через несколько минут и отвечает, что скоро будет. Грэхэм надевает куртку, кроссовки и натягивает на голову шапку, пряча под ней немного грязные волосы. Выйдя на улицу, Грэхэм обнаруживает, что новый день оказался полной копией предыдущего — такой же серый, холодный и ветреный.       Виктория предложила встретиться чуть поодаль от общежития, поэтому он направляется прямиком туда, не встречая совершенно никого по дороге. Ветер дует прямо в лицо, залезает под куртку и футболку, заставляет лицо покраснеть, а выглядывающие из-под шапки волосы — совсем спутаться.       Чейз стоит как обычно с сигаретой в руках — наверное, первой за сегодня. Она не смотрит на него, только хмурится, глядя в сторону, на раскачивающиеся деревья и проезжающие по проходящей недалеко от кампуса дороге машины. Грэхэм опускает голову и неловко подходит ближе, ощущая резкий запах сигарет. — Привет, принцесса, — говорит Виктория, как только замечает его. Она оглядывает его с ног до головы и только сильнее хмурит брови, после чего затягивается еще один раз, самый последний, и бросает сигарету на асфальт. — Выглядишь так себе. — Я знаю, — Уоррен слегка улыбается, стоит ему встретиться с Викторией взглядом. — Почему принцесса?       Виктория улыбается, одновременно с этим пытаясь скрыть улыбку, но ничего не отвечает и снова отворачивается. Ветер развивает ее волосы, и Уоррен думает, что, в отличие от него, Чейз даже в семь утра, с размазанным макияжем и немного уставшим видом, выглядит по-особому красиво. — О чем ты хотела поговорить?       Чейз поворачивается, и впервые Уоррен замечает в ее глазах растерянность. Она смотрит прямо на него, сжав губы и неуверенно схватившись рукой за ворот собственного пальто. Виктория резко и рвано вздыхает и снова отворачивается с вдруг появившейся неловкостью.       Она продолжает молчать, все так же глядит на дорогу и деревья, но Уоррен чувствует, так хорошо ощущает то, как она изо всех сил пытается собрать все свои мысли в одно предложение. Он видит, как слезятся ее глаза, и вовсе не из-за ветра. — Он уедет через две недели, — наконец говорит она, и ее голос становится таким высоким на последних двух словах. Уоррен слышит, как она всхлипывает, прикрывая лицо руками. — Я не знаю, не знаю, зачем тебя позвала, понятно? Не надо меня утешать. Просто… ты ведь тоже это понимаешь, да? — ее голос срывается, щеки намокают от слез. Она так и не решается посмотреть на Уоррена и обнимает себя руками. — Я постоянно об этом думаю, понимаешь? Ты ведь тоже? — Я тоже постоянно об этом думаю, — Уоррен дотрагивается до ее плеча, но тут же отдергивает руку. Он смотрит с тем глубоким чувством сожаления, на которое только способен, и эта эмоция такая чистая и настоящая. — Но Нейтан не исчезнет навсегда. Он будет писать, когда-нибудь ты снова увидишь его, и, возможно, он будет счастлив, потому что тогда, когда он уезжал, мы позволили ему это сделать. — А если все станет только хуже? Что, если он не справится? — она наконец смотрит на него, совершенно разбитая и настоящая. Уоррен чувствует, как его горло сжимается, а голова тяжелеет. — Это будет его собственное решение. Он жаждет этого больше всего на свете, — говорит он, и Виктория прижимается к нему. Она рыдает и хватается руками за его плечи, потому что совсем не может удержаться на ногах.       Уоррен прижимает ее к себе, ощущает, как дрожит чужое тело, и мир вокруг становится размытым. Он старается дышать как можно тише, но его громкие и потерянные вдохи отзываются в ушах так громко. Виктория прячет лицо, уткнувшись в его плечо, и, обнимая ее, Грэхэм чувствует странное и поражающее своей теплотой счастье.       Никогда в своей жизни он бы не посчитал, что Виктория окажется тем самым человеком, единственным человеком, кто поймет его. Но сейчас она стоит рядом, и Уоррен видит в ней самого себя.       И нет ничего лучше этого.