Культурное общение

      Виктория сидела, закинув ногу на ногу, и смотрела в окно. Как давно она этого не делала.       Каждый раз, стоило проснуться утром, она шла в общественную ванную, мерзкую и отвратительную, совершенно с ней не совместимую. Потом одевалась, внимательно рассматривая себя в зеркало, весила на шею камеру и выходила. Возвращалась только ближе к вечеру, раздраженная, утомленная и обиженная жизнью. Все было закономерно — если тебе приходится кем-то притворяться, то даже и рассчитывать на то, что в глубине души ты близка к этому эталонному состоянию, не приходится. Нет. Совершенно. Счастливые люди не имитируют улыбок. Несчастные улыбаются постоянно. Как отличить фальшь от правды? Если бы это было так просто, у человечества было бы куда меньше проблем. Виктория имитировала далеко не счастье. Имитировать уверенность — вот что действительно отчаянно.       Потому что она никогда не была уверенной. Всегда гладила одежду, всегда делала маникюр, всегда подводила глаза, всегда осветляла волосы, всегда стригла их так коротко и так аккуратно, чтобы и придраться было не к чему. Она — всегда ухмылялась, всегда язвила, всегда затыкала других, стоило им открыть рот. Потому что ее нельзя расстраивать. Иначе все полетит к чертям.       Может, людей вроде нее называют страдающими от синдрома отличника, но она чувствовала — за всем этим стоит что-то другое, что-то более глубокое и искаженное, пугающее и наводящее на глаза слезы.       Никто не знает, какого быть такой — неправильной, когда все вокруг твердят, что надо быть милой, доброй, человечной. О, она человечна, ужасно человечна, до мурашек человечна, пускай и человечность для нее уже давно не про людей. Про нее. Она человечна для себя самой. Она понимает себя саму. Она хочет быть своей лучшей подругой. И она будет. С остриженными волосами, подведенными глазами, аккуратным маникюром и в выглаженной одежде. Она защитит себя саму, станет своей собственной язвой и уничтожит себя изнутри тоже сама, но не позволит сделать это кому-то извне.       Виктория сидела, закинув ногу на ногу, и смотрела в окно. Погода разрывалась, бушевала, изливалась прозрачной болью на дороги, зажигала и гасила лампочку на небе. Чейз проводила по этому окну пальцем и ни за что не открывала форточку. Ей было плохо, до неописуемого плохо, потому что она знала — скоро солнце уйдет, а она, может, так и продолжит сидеть тут, закинув ногу на ногу, и смотреть в окно. И когда слезы начнут катиться вниз, на колени, на аккуратные пальцы на ногах, и солнце больше не встанет, придется ждать до утра. А утром — совсем другая жизнь. Когда снова надо рано вставать, идти в общественную ванную, одеваться, весить на шею камеру.       «Уж лучше самой на этом шнурке повеситься»       Почему она так любила Нейтана? Почему это была такая странная любовь? Ей совсем не хотелось его целовать, трогать его плечи, видеть его лицо по утрам, но как сильно она его любила. Как человека. Как саму себя.       Нейтан верил в нее, как люди верят в привидений, верил в ту ее часть, которую она выдумала, которую хотела выдать за действительную. Но верил только для нее, потому что настоящая Виктория, та Виктория, которая вечерами рыдала в своей темной комнате, этого хотела. Это было тем единственным, чего она желала от людей, и только Нейтан это понял, разглядел и принял. Люди шепчутся за спиной, постоянно что-то говорят, и Прескотт в этом шепоте — вечный антигерой, но для нее он — самый человечный. И если ей самой только предстоит стать себе подругой, то он уже давно нашел подход к той Виктории.       А Уоррен? Совсем ребенок. Она и так знала, почему именно он оказался рядом с Нейтаном — потому что он такой же. Они тут все одинаковые, смотрят в эти окна, страдают от не пойми чего, и все ждут, когда жизнь начнется. А она уже давно началась. Нейтан вспомнил об этом совсем недавно. Виктория — скоро вспомнит. А Уоррен? Может, он и не забывал никогда.       Музыка за стенкой звучит громко, дождь не утихает.       Виктория смотрит в это злополучное окно. Поднимается, задергивает шторы. Кто-то стучит в дверь.       Уоррен весь мокрый, в своей дурацкой куртке, смотрит на нее, как избитая собака. Чейз ни за что не дрогнет — она ему не поддастся, не опять, будет смотреть все тем же взглядом абсолютной стервы, даже бровью не поведет. Только все закономерно — Уоррен ее обнимет, холодными ладонями дотронется до хрупких плеч, прижмется влажными волосами к ее правой щеке, обрывисто задышит, поплачет немного. Да, Уоррен точно знает, что жизнь идет. Идет прямо сейчас, в эту минуту, и он от нее не убегает. — Прекрати, — Чейз потрагивается до его лба, чтобы приподнять тяжелую голову. — Боже, ну ты и уродец, — усмехается она, глядя на распухшее и красное от слез и холодного воздуха лицо.       Уоррен через силу улыбается, но лишь на мгновение — дальше трудно.       Отчего-то становится так горько на душе. Виктория заводит Уоррена внутрь, на замок закрывает дверь, достает из шкафа запасные одеяло и полотенце, небрежно укладывая их на кровать, где сидит дрожащий то ли от всхлипов, то ли от до сих пор пробирающего холода Грэхэм. — Прости, что я… — начинает Уоррен с хрипотцой с голосе, опустив голову и скрывшись в одеяле, накинутом на чуть влажные плечи. — Почему ко мне, Грэхэм? — Виктория обрывает его на полуслове, закуривает, смотрит прямо и без утайки. — Почему не к Брук? Не к гребанной Колфилд?       Уоррен усмехается, так и не поднимая взгляд, его губы чуть вздрагивают. Виктория все ждет, пока сигарета тлеет, зажатая между ее пальцами. — Потому что это ты, — наконец отвечает Уоррен. Он поднимает голову и смотрит, загнанный, потерянный и так никем и не найденный, и Виктория сдается. Чувствует, как дрожь пробирает ее изнутри, исходя, кажется, от самого сердца. — Когда ты рассказала мне обо всем, что ты чувствуешь… Тогда, утром, я делал вид, что я знаю, что со всеми нами происходит. Что я знаю, куда поедет Нейтан, что я знаю, что это сделает его счастливым. Что я знаю, что мы с тобой справимся, потому что… просто потому, что нам обоим это нужно. Что я знаю, что я буду чувствовать, когда он сядет за руль, нажмет на газ и… скроется за поворотом. Я приучил себя делать вид, будто все в порядке, потому что видел, как Нейтан в этом нуждался. Он так хотел, чтобы кто-то в него поверил. И я верил. И до сих пор верю. Но как я могу обманывать себя?.. Каждый чертов день, — его голос дрожит, пальцы с силой сжимают покрывало. — Он моя первая любовь, Виктория. И он разобьет мне сердце, да? — спрашивает Уоррен, будто ребенок.       «Да», — думает Чейз. — Нет, — произносит вслух.       Она поднимается с кресла, усаживается у подножия кровати, пальцами касаясь чужих коленей. Продолжает смотреть прямо в глаза, мягко, но вместе с тем с тенью привычной надменности. — Уоррен, Нейтан не может остаться здесь, с нами. И мне тоже чертовски тяжело от этого. Мне тоже кажется, что если его не будет, все… рухнет. Развалится. Виктория Чейз окажется обычной стервой, а ты — обычным ботаником. Но если тебя это не устраивает, ты не должен видеть свое спасение в другом человеке. Оно в тебе самом, — говорит она, а Уоррен глядит на нее во все глаза. Она едва ощутимо тычет пальцем ему в грудь, как будто доказывая и ему, и себе, что Уоррен реален, действителен, что он есть и сидит напротив. — Все, что ты любишь в другом человеке, начинается в тебе. Если ты полюбил кого-то однажды, прими это чувство, но не дай ему забрать тебя с головой. Это лишь уловка. Как только пропадешь ты, пропадет и оно. Нейтан уедет. Но ты останешься. И если ты не хочешь, чтобы все оборвалось сегодня — прими себя, найди себя и осознай все по-новому. Иначе… он действительно разобьёт тебе сердце, — Виктория усмехается, говоря последние слова, и отводит взгляд в сторону, будто стесняясь всего, что наговорила. В глазах напротив что-то поменялось, она видела, и от этого почему-то стало безумно легко.       Уоррен молчит. Смотрит. Кажется, улыбается, но не знает, что ответить. Он видит перед собой девушку — такую же разбитую, как и он сам. — Ты потрясающая, — бормочет Уоррен и чувствует, как щеки краснеют. — Боже, — Виктория смеётся. Смеётся как счастливый человек. Без надменности. Без самоистязания. Без грусти. Смеётся свободно. — Я не знаю, какого черта происходит… — она проводит рукой по волосам, задирая челку, с какой-то странной искрой в глазах глядит в сторону. — Все меняется. И мы тоже, — говорит Уоррен.       «Нет», — думает Виктория. — Да, — произносит вслух. — А теперь иди отсюда, мне нужно переодеться.

***

      Уоррен открывает дверь в собственную комнату с каким-то странным страхом, словно ему есть чего бояться. Вокруг совсем тихо, будто это место уже вымирает, растворяется во времени, может оттого он так напуган. Он заходит в комнату совсем тихо. — Ты уже собрался? — говорит Грэхэм в тишину комнаты. За окном почти совсем стемнело.       Нейтан сидит к нему спиной, но не как обычно, сгорбившись и вжавшись в собственную красную кофту. Уоррен видит его ровную шею, голову, чуть склонившуюся вперед. Расправленные плечи. Совсем не тот Прескотт, которого он когда-то ненавидел, с которым он когда-то познакомился. Совершенно иной, но все такой же прекрасный. — Ты хочешь поехать со мной? — его голос звучит немного неуверенно, когда он поворачивается к Уоррену лицом.       Эти слова не звучат неожиданно. Уоррен знал, что когда-нибудь они прозвучат. На слух они как признания в любви. Когда ты смотришь на человека перед собой, когда видишь в его движениях, в его мимике смятение, когда решительность наконец переполняет его и заставляет сказать нужные слова, тебе не кажется, что они неожиданны — ты видел их пару мгновений назад, они расцветали на твоих глазах. И Уоррен ощущает горечь от того, что в этот раз все это не заставляет расцвести его в ответ. — Почему ты это спрашиваешь? — наконец отвечает он вопросом на вопрос. — Я просто хочу услышать да или нет, — Нейтан поднимается на ноги, подходит совсем близко. — Я тебя люблю.       Его руки касаются шеи Уоррена, и кажется, что ничего лучше этого и не может быть. Уоррен смотрит в лицо напротив, на глаза, которые в очередной раз глядят на него изучающе, на брови, которые в этот раз не нахмурены в немом напряжении, на губы, которые наконец не сжаты в тонкую полоску. Как бы ему хотелось оставить себя насовсем. — Нам надо было обсудить это раньше, сейчас уже поздно, — Уоррен чуть улыбается, отводит взгляд. Ему кажется, что его щеки горят, как не горели еще никогда, и от этого он ощущает себя безумно глупо.       Нейтан молчит пару мгновений, после чего отстраняется, нащупывая рукой пачку сигарет в кармане. Уоррен незаметно наблюдает за ним, вглядывается в чужую спину, когда Прескотт отворачивается к окну и закуривает. — Прекрати молчать, — в конце концов говорит Уоррен, подходя ближе, и плечом прислоняется к стене, отправив всю неуверенность куда подальше. — Ты злишься. — Нихуя подобного, — саркастично отвечает Нейтан, вдыхая куда глубже, чем до этого. Он снова замолкает, потом поворачивается, выкидывая сигарету в открытую форточку. — Я понимаю, что ты не хочешь ехать, и, самое, блять, обидное, я прекрасно понимаю почему. Учеба, друзья и прочая поебень, которая точно сделает тебя счастливым. И я, наверное, должен быть тоже безумно счастлив, но мне чертовски обидно. Я нихуя не понимаю. Не знаю, что случится с тобой, пока мой ебнутый папаша сидит в своем офисе и наблюдает за нами, как будто под микроскопом. Не знаю, что будет со мной. Такие, как я, быстро пропадают, Уоррен. Становятся ебучими торчками. Я бы сдох еще в прошлом году, если бы не отец. Он меня вытаскивал из этого дерьма, как собаку, за шиворот. Там никого не будет. Совсем никого, — его голос дрожит, и Нейтан слабо ударяет по стене, отворачиваясь и быстро дыша. Уоррен порывается схватить его за руку, но Прескотт отталкивает его, кратко усмехаясь. — Черт, Нейтан, — Уоррен сжимает край куртки, с сожалением вглядывается в чужое лицо. — Посмотри на меня, эй, — его руки касаются чужих бледных щек, разворачивая лицо напротив к себе. Нейтан все же поддается, пытаясь сдержать подступающий к горлу ком. — Тебе надо взять себя в руки. Мы ждали этого дня, и он наступил, и нам не остается ничего, кроме как сделать то, что мы собираемся сделать. Я очень хочу поехать с тобой, больше всего на свете хочу, но я этого не сделаю. Не сейчас. И не потому, что мне пиздец как нравится в Блэквелле. Да я ненавижу его с самого первого дня, — Уоррен усмехается, замечая ответный проблеск в глазах напротив. — Если я поеду с тобой сейчас, то ты никогда не узнаешь, какой ты на самом деле прекрасный. Чертовски прекрасный, Нейтан. Это ужасно тяжело принять, но твоя жизнь — это только твоя жизнь. Она может быть прекрасной и без меня, потому что самое главное у тебя всегда с собой. Ты сам. И я буду отвратительным мудаком, если не дам тебе возможности поверить в себя, — он замолкает, тяжело дыша и переводя дух, и все на миг перестает существовать.       Нейтан легко обнимает его, щекой прижимаясь к промокшим волосам, и на секунду становится ужасно горько, и радостно, и тепло. Он потоскует когда-нибудь потом. Сейчас ему хочется быть счастливым. Только тоска не отпускает, и Уоррен глушит ее в легком поцелуе. — Мне страшно, Уоррен. Я буду по тебе скучать. — Ты не успеешь. Каждое утро ты будешь просыпаться, видеть тучу сообщений от меня и думать о том, как тебя достал этот ботаник.       Нейтан тяжело вздыхает и цокает, прижимаясь ближе. — Сфоткаю все твои уродские майки и буду показывать их новым знакомым, — хрипит он, прикусывая за ухом, и Уоррен вздрагивает, дёргается, как ошпаренный, но чужие руки только крепче обнимают. — Какого черта? Мои футболки тебя возбуждают?       Нейтан чуть отстраняется и глядит ему в глаза. — Да. И ебучие застиранные джинсы тоже. — Ну ты и придурок, — смеётся Уоррен, когда чужие губы щекотно целуют в шею, а его спина упирается в твердую стену.