Культурное общение

      Все случилось быстро, как будто ланцетом проткнули безымянный палец. Нейтан поцеловал его в спешке, коснувшись холодными ладонями шеи, сжал губы, коротко выдохнул и посмотрел в глаза.       Они не могли попрощаться целый вечер. Виктория пришла в два часа ночи. Она много смеялась и немного плакала, утыкаясь носом в мягкую рубашку Прескотта. Когда начало светать, они тихо вышли на улицу. Следующий час шли по хрустящей от ночного мороза земле. Уоррен то и дело оглядывался назад, сам не зная зачем.       Потом Нейтан поцеловал его. Быстро. И коснулся холодными ладонями шеи. — Проваливай, Нейт, — шутя, сказал ему Уоррен, давя улыбку, и легко толкнул его в грудь.       Виктория обняла его на прощание. Всучила какой-то конверт в руки, поцеловала в щеку и, как ошпаренная, отошла, будто бы машинально схватив Уоррена за руку.       Нейтан уехал быстро. Уоррен долго думал о том, как это случится. Он думал, что будет неотрывно следить за машиной, пока она не скроется за горизонтом. Тогда бы ему, наверное, пришлось пожалеть о том, что Земля не плоская. Но он не следил.       Все случилось очень быстро, можно сказать, безболезненно, и они пошли домой.

***

      Уоррену приходилось много работать. Первый год обучения в Блэквелле он чувствовал себя чрезвычайно измученным: домашняя работа, казалось, не имела свойства заканчиваться, а солнце не выходило из-за туч порой целыми неделями, из-за чего он ощущал себя особенно несчастным.       С отъездом Нейтана Уоррен погрузился в пучину взрослых серых будней. Помимо учебы в этот коктейль была намешана еще и работа. Он чувствовал себя неподдельно воодушевленным каждый раз, когда очередная смена в грязном рыбацком магазине приносила свои плоды в виде перечисления на его счет, но в большинстве своем в этом не было ничего особенного. Просто теперь он сидел за учебниками не в собственной комнате, а за кассой магазина, пару раз в день прерываясь на покупателей.       Все, что с ними случилось, теперь казалось выдуманной историей. Надевая утром помятую футболку и глядя в зеркало на такое же помятое лицо, Уоррену не верилось, что еще два месяца назад у него в жизни было что-то особенное. О недалеком прошлом ему напоминала лишь Виктория, каждое утро отправляющая ему дружелюбно-хамоватое сообщение, и Нейтан, звонящий посреди ночи с очередной заправки.       Кажется, на эти полчаса, что они разговаривали почти каждую ночь, Уоррен забывал обо всем, что с ним происходило. Он мог не думать, не размышлять, он мог быть собой. Тем, кто всегда есть где-то внутри и существует вне зависимости от физики, химии, работы на полставки, неловких взглядов Максин, глупых футболок, пахнущих дорогим парфюмом объятий Виктории. Уоррен мог быть собой, зависел только от себя самого, и ничего дороже этого ощущения быть не могло. Полгода назад он мог бы подумать, что хочет зависеть от Нейтана. Хочет, чтобы Нейтан зависел от него. Но это было глупо, эгоистично, несправедливо.       Нейтан был тем, кто не требовал от Уоррена ничего. И любил его ни за что. Когда-то в средней школе преподавательница литературы сказала Уоррену, что чувство, которому нельзя найти причины, есть самое чистое из всех возможных. Кажется, ничего правдивее этих слов он больше не слышал. — Тут есть океанариум. Такая потрясающая хуйня, ты бы знал. Я свожу тебя туда когда-нибудь. Ты знал, что медузы застали гребанных динозавров? — голос Нейтана приятно шуршал в трубке, отчего спать хотелось чрезвычайно сильно. — Нет, — Уоррену очень хотелось ответить да, но он только усмехнулся, решаясь хоть раз в жизни не быть занудой. — Ты знал. Я знаю, что ты знаешь, — Нейтан, должно быть, улыбнулся. — М… ладно, я знал. — Пиздец. Как это все вмещается в твою голову? — Я скидываю на облако. — Очень смешно, — с долей желчи говорит Прескотт, но смеется. И Уоррену тоже хочется смеяться.       Секунд пятнадцать они молчат. Обычно в такие минуты одиночество ощущается особенно сильно. Уоррен вспоминает, что они стоят в сотнях миль друг от друга, и это давит на голову. Гадкое, мерзкое чувство. — Я тебя того самого, — бормочет Прескотт, и Уоррен неуверенно поджимает губы. — Я тоже тебя люблю, — отвечает он с усмешкой, и Нейтан уходит.       Прощания всегда выходили скомканными. Оттого ли, что «то самое» снисходило до неловкого бормотания, Уоррен не знал, но он определенно находил в этом что-то трепетное.       Дальше все будет как обычно. Он уснет, а когда проснется, пойдет на занятия. Потом на работу. Вечером к нему придет Виктория, и они неловко пересекутся в коридоре с Максин, которая в очередной раз с растерянностью на них посмотрит. Со стороны они, наверное, выглядят чертовски несуразно. Удивительно, как Виктории на это плевать.       Дни шли один за другим, и на самом деле Уоррен не заметил, в какой из этих дней Нейтан впервые не позвонил ему. Однажды за завтраком он просто подумал об этом, и комната по-странному опустела.

***

— Мистеру Прескотту, — как будто выплевывает эти два слова Виктория, — кажется, совсем наплевать на сына.       Она продолжает мешать карты, делая это особенно изящно. — Вы с ним знакомы? — Уоррен уныло смотрит в окно на серые и темные от подступающего вечера тучи. — Да. Мы виделись пару раз. Нейтан представлял ему меня своей девушкой, хотя мы не встречались. Ему просто хотелось, чтобы отец отвязался от него. Он даже говорил о нашей свадьбе. — Свадьбе? — Да, — она поджимает губы, на секунду поднимая взгляд и встречаясь с Уорреном глазами. — Мне тогда еще не было восемнадцати. И Нейтану тоже. — Звучит, как пиздец. — Так и есть, — она смеется, убирая карты в сторону. — Думаешь, он не знает о том, что вы трахаетесь?       Уоррен начинает кашлять от неожиданности, а его щеки краснеют. Он ошарашенно оглядывается. — Боже, — Чейз закатывает глаза, откидываясь назад. — Я предпочитаю не думать о таких вещах. Тем более, что мы уже не трахаемся. — Главное, что мистер Прескотт думает об этом, — она коротко хохочет. — Странно лишь то, что тебя до сих пор не поймали в ближайшей подворотне и не привели к нему на допрос. — Моя мама — офицер полиции.       Виктория смеется и устало упирается локтями в стол, укладывая голову на руки. Она сонно вздыхает, краем глаза поглядывает на недопитое вино в кружке и переводит взгляд на Уоррена. — Тебе правда не страшно? Совсем? — бормочет она. — Мне было очень страшно. И Нейтану тоже. — Я не знаю, чего я боюсь. Просто меня от этих мыслей тошнит, вот и все. — Я сейчас боюсь лишь того, что смеюсь над твоими убогими шутками, — она закатывает глаза и поднимается с места, одним глотком опустошая кружку. — Мне надо идти. Страшно подумать, что о нас подумают, если я буду постоянно уходить отсюда за полночь. — Уоррен Грэхем достаточно популярен в этом году, — он обаятельно улыбается, со смешком и абсолютно по-идиотски проводя ладонью по волосам. Виктория кидает на него убийственный взгляд и хлопает дверью.       Уоррен остается один, выключает свет и открывает форточку. В комнате совсем душно. Он убирает карты в ящик стола, туда же сует пепельницу, которую обычно достает только к приходу Виктории и которая появилась у него когда-то, когда Нейтан начал тут ночевать.       Он глядит в потолок — боже, сколько часов своей жизни он на это потратил — и нервно нащупывает телефон на краю тумбочки.       Темнота комнаты смешивается с гудящими звуками из трубки. Кажется, что они неразрывно связаны, и Уоррен чувствует себя чрезвычайно уязвимым. В груди вздрагивает. — Эм, привет, — Нейтан отвечает спустя три гудка, и его голос хрипит так, что Уоррен понимает, что он разбудил его. — Привет. Черт, прости, я не подумал о времени… — он неуверенно прикусывает губу. — Все хорошо, Грэхэм, — Прескотт смеется и шумит одеялом.       Они молчат. Где-то в отдалении Уоррен слышит нервный тик секундной стрелки часов. — Ты в порядке? — спрашивает Нейтан. — Да. Да, я в порядке, — он отвечает быстро и запинается, и почему-то стыд накатывает на него с головой. Уоррен треплет себя по голове, с резким недоумением замечая свои отросшие волосы. — Черт. — Что-то случилось? — У меня, кажется, отросли волосы.       Прескотт смеется, и в ту же секунду становится легче. — Ты только заметил? — Блять, да! — Уоррен вдруг вскакивает, порываясь к окну и ощущая холодный воздух на щеках. — Черт, нет, нет, кажется, я не в порядке, кажется, все идет по пизде, — он с резким отчаянием дергает рукой, и стопка книг с грохотом валится на пол. — Уоррен, какого хуя у тебя там происходит? — Я не знаю! — он коротко вскрикивает, как ошпаренный отскакивая от груды учебников, и этот звук, вылетающий из его рта, звучит так резко, что паника накатывает на него мгновенно. — Все идет по пизде, Нейтан, ты не замечаешь этого?       Прескотт молчит. Уоррен слышит, как тот поднимается с постели и, кажется, застывает на месте, и это сдавливает его голову еще сильнее. Он видит эту темноту вокруг, чужие голые плечи, сутулую спину, взгляд в пол и ощущает себя обессиленным. — Уоррен, я…       Он сбрасывает, кидает телефон под кровать и усаживается в темноте, упираясь затылком в подоконник и подтягивая колени в подбородку. Голова кажется пустой, и на секунду у него проскальзывает мысль о том, что он, наверное, выглядит очень глупо со стороны. У Уоррена вырывается нервный смешок, после чего он тяжело вздыхает и, страдальчески что-то промычав в потолок, поднимается на ноги, одергивая задравшуюся футболку, и снова хватает телефон, спустя мгновение уже прижимая его к уху. — Уоррен, какого черта? — Грэхэм слышит шум воды, смешавшийся с характерным эхом в ванной комнате с кафельными стенами. — Прости, я… Я как придурок, — он нервно зарывается рукой в волосы, чуть оттягивая их, и прикусывает губу. — У меня уже с головой непорядок.       Нейтан выдыхает с каким-то облегчением, и Уоррен слышит, как вода перестает бежать. — Ты напугал меня, — спустя короткую паузу говорит Прескотт. — Я переживаю за тебя. И никак не могу тебе помочь. — Ты сейчас помогаешь, — не подумав, говорит Уоррен, и тут же смущенно поджимает губы. — В смысле, я имею ввиду… — Я понял, — Нейтан перебивает его с легким смешком в голосе, — но… — тянет он, — ты же понимаешь, что ты всегда можешь мне позвонить? Особенно, если твоя башка не вывозит… Я знаю, как такое случается. — Я знаю. Просто я привык сам с этим справляться. И моя голова никогда не была так чертовски перегружена. Я слоняюсь тут, по Блэквеллу, как какой-то идиот, — Уоррен вдруг усмехается. — Я так, вообще, и раньше делал, просто не замечал. Когда ты был тут и мы были вместе… я видел смысл во всем, что делал. В смысле, эм… Я был счастлив, наверное. — Теперь ты несчастлив, Уоррен? — голос на другом конце звучит непривычно незнакомо, что вызывает легкую дрожь в руках. — Я не знаю. Теперь мне кажется, что я тут не нужен. Мне нет смысла тут находиться. — Да, но ты этого хотел. Ты хочешь, чтобы мы были вместе? Я тоже этого пиздец как хочу, но я не должен отнимать у тебя возможность разобраться во всей этой физикохимической хуйне. — Физикохимическая хуйня — это единственное, ради чего я просыпаюсь утром, — смеется Уоррен. — Виктория тоже так думает. Вообще-то, я сказал ей, чтобы она за тобой приглядывала. Вдруг ты решишь повеситься или трахнуть Максин Колфилд. — Отвратительно, — бубнит Уоррен. — Я помню о ваших планах пообезьянничать, какая бы хуйня под этим ни подразумевалась, — Нейтан коротко и немного нервно смеется, и его дыхание обрывками врывается в трубку. — Я тоже не против с тобой пообезьянничать. — Пошел ты, — Уоррен улыбается и отводит взгляд в угол комнаты. — Иди спать. — Это ты позвонил. — Я тоже иду спать. — Если будешь сидеть и пялить в стену, я узнаю об этой хуйне и прибью тебя. — Спокойной ночи, Нейтан.       Тишина на пару секунд пронизывает воздух вокруг, после чего слышится неловкое «и тебе». Уоррен улыбается и сбрасывает, обессиленно падая на кровать и широко улыбаясь. Их отношения все еще кажутся ему чем-то совершенно обреченным — но сейчас у него снова появляется надежда на лучшее, и сердце снова бьется с неуловимым рвением в каждом новом толчке, и в каждом движении пальцев, в каждом новом вдохе Уоррен оживает.       Мысль о том, что он больше не может жить так — обреченно и бессмысленно — резко, но теперь едва заметно прокалывает его, как булавка прокалывает палец, оставляя только каплю крови и ничего больше. И все проходит.

***

— Я хотел написать тебе письмо, потому что Виктории нравится писать ебучие письма и она сказала, что это… романтично, вся хуйня, но мой мозг не предназначен для этого. Эм, в общем, я просто хотел рассказать, что со мной происходит. Ты часто об этом спрашиваешь, но мне кажется, что я не могу рассказать все так, как я рассказываю тебе об этом в своей голове. Ну, знаешь, я кажется, совсем не эмоциональный. Я вспыльчивый и вообще ебнутый на голову, но, когда все доходит до проявления эмпатии, или как эта хуйня называется, у меня ничего не получается. Раньше я думал, что это из-за наркоты, потом я свалил все на антидепрессанты, но теперь… теперь мне кажется, что я просто не очень… блять, ты меня понял. Эм. Так вот, я хотел тебе рассказать… ну, обо всем, мне кажется. Я слоняюсь тут как какой-то придурок. Никто меня не знает, и я никого не знаю. Вообще, чуваки из мотеля думают, я фотограф, поэтому такой долбанутый. Эм, на самом деле я все еще немного заторможенный иногда, потому что все еще сижу на таблетках, но я чувствую себя нормально. В общем, я хожу везде с камерой — поэтому они думают, что я охуенный фотограф. Я не показывал им снимки. И мне трудно снимать в черно-белом, перед глазами сразу эти пятна… и, знаешь, иногда фотография как будто рассыпается на мелкие белые части и ты уже видишь перед собой белый порошок. Я стараюсь ни о чем не думать в такие моменты. Просто… это все преследует меня. Я рассказывал тебе, что ходил в океанариум? Блять, конечно рассказывал. Мне нравится синий. Там все в синем — а над головой плавают скаты, как гребаные птицы. Честно, я могу стоять и смотреть на них очень долго. Когда я выхожу оттуда, я как будто заново рождаюсь, понимаешь? Я хотел бы вернуться в Аркадию Бэй. Когда мне было лет 9, на берег выбросило огромного кита — недалеко от нашего дома. И я увидел его утром, когда проснулся — и так же смотрел, минут 10. И смотрел на него, когда ложился спать, а он продолжал там валяться. Он был… таким огромным. И я понимал, что никак не могу ему помочь — потому что это было невозможно. Я блять просто был слишком маленьким по сравнению с ним. Если честно, мне кажется, я всегда это ощущал. Мой папа казался мне китом, которого выбросило на берег, и он не мог ничего сделать. И я не мог ничего сделать. Аркадия Бэй был для нас этим чертовым берегом — она не отпускала нас. Мой отец был к ней привязан, хотя, правильней сказать, он сам себя к ней привязал. Бизнес не состоит не из чего, кроме дерьма, Уоррен. А я не мог ему помочь. И не могу. Моя сестра тоже не может. Может, он так и останется лежать там, в Аркадии Бэй, пока все само не закончится. Я знаю, что он хочет меня найти — но он не ищет, Уоррен. Я не знаю, почему. Иногда проблемы решаются сами собой? Может, я себе все придумал. Я ведь ебнутый. Если ты это все послушаешь, то лучше не отвечай мне. Я просто хочу, чтобы ты не переживал. Я в порядке. Я не знаю, когда… но мы встретимся, Уоррен. Иногда я ненавижу себя за то, что не могу быть таким как ты - теплым.