Культурное общение

      У Нейтана было только три вещи: камера, которую он купил когда-то за несколько тысяч долларов, заплатив карточкой отца, помятая белая рубашка, которую он гладил, кажется, единожды, и пачка антидепрессантов, которые ему выписал психиатр на последнем сеансе. Конечно, на самом деле вещей было больше. Потасканные брюки, нечищеные ботинки, упаковка пластырей, помятые бумажки и несколько монет в карманах красной куртки и еще целый ворох всего — но это не имело особого значения. Ему не было до конца ясно, почему именно эти три вещи он выделял так особо, но иногда казалось, что, встань он утром и не найди хотя бы одну из них валяющейся в углу комнаты мотеля, жизнь совершенно изменится.       Камера напоминала ему о том, кто он есть. Все его мысли, ужасные и светлые, искалеченные и полные надежд на что-то едва уловимое, рваные, ограниченные в своей жестокости и слепой ярости и влюбленные — все эти мысли проходили через ее объектив. Он снимал искалеченных птиц, животных, раздавленных машинным колесом. Рыбок в аквариуме отцовского офиса — он глядел в их большие, полные глаза и с медленно окатывающей его ненавистью видел словно наяву, как эти глаза выпрыгивают из орбит, рассыпаются по полу, будто бусины, и сжимал руки в кулаки, раз за разом тыча пальцем на кнопку фотоаппарата. Он нажимал на ту же кнопку, когда фотографировал Уоррена — грустного и не очень, заспанного и чуть опьяневшего, с отросшими почти до плеч волосами и немного грубо остриженного десятью минутами ранее, с раскрасневшимися от поцелуев губами и совершенно убитого бессонной ночью за конспектом по матанализу. Он фотографировал скатов в сиднеевском океанариуме. Они пролетали над ним и не замечали его — как будто растворялись в темных волнах.       Каждое утро он застегивал рубашку на все пуговицы, кроме двух с одной и другой сторон. Иногда закатывал рукава, оголяя искусанные шрамами запястья. Нейтан не знал, почему ему нравится белый. Кристин, еще до своего побега на другой конец света, часто рассказывала ему об экзотических странах и показывала немного замыленные открытки с репродукциями Поля Гогена. Таитянские женщины в чистых белых платьях, что походили больше на обмотанные вокруг тела покрывала, смотрели на него грустными глазами, а солнце растворялось в красной воде громоздкими пятнами, ложась грузом на их смуглые плечи. И вода, и черные обуглившиеся деревья цвели — а он продолжал смотреть в нарисованные чьей-то рукой глаза. И видел что-то знакомое. Только потом Кристин рассказала ему, что белый — это цвет траура, по крайней мере, на Таити, и мир вокруг наконец начал выстраиваться в цельную картину. В белом было гораздо больше правды, чем в остальных цветах.       Антидепрессанты валялись в первом ящике тумбочки, среди следов от окурков, которые оставили не то прошлые обитатели комнаты, не то он сам, выкуривающий сигарету рано утром. Он глотал таблетки перед сном, запивая водой, которая имела особый, грубый и до тошноты пресный привкус. Обычно сон не приходил долго — иногда не приходил совсем. Часто Нейтан звонил Уоррену, когда не мог уснуть, и разговаривал, пока глаза не начинали слипаться, а голос переходить на тихий хрип. Нейтан принимал антидепрессанты — принимал их уже долго — и каждый раз находил все больше причин для этого. Ему правда казалось, что он становится лучше. Да и не только он — мир в целом. Иногда к нему возвращалось то детское восприятие мира, которое он когда-то загубил таблетками, от которых искрилось в глазах. Он чувствовал себя оголенным нервом. Теперь это отступало.       У Нейтана было только три вещи: камера, помятая белая рубашка и пачка антидепрессантов. В тот день, когда он переступил порог своей первой съемной квартиры, ничего особенно не поменялось. Хотя на секунду показалось, что перевернулся целый мир. — Тут нет чертовых крыс, Уоррен, — злобно пробормотал Нейтан, краем глаза поглядывая на лежащий в стороне телефон. Дыра в стене, о которой его не предупреждал владелец квартиры, грустно смотрела на него, а в голове возникали все новые и новые идеи того, как ее можно залатать. — Они могли бы прогрызть стену, — отвечает Грэхэм, сонно растягивая буквы. — Смотри меньше фэнтези-хуйни, пожалуйста, — он резко поднимается на ноги, устало усаживаясь на бортик ванной. — Думаю, ее просто пробили… эм, ногой. — То есть в это ты веришь, а версию о крысах называешь хуйней? — возмущается Уоррен и шуршит одеялом. — Я не думаю, что тут до меня жили пиздец какие интеллигенты. А я бы вполне мог пробить стену. — Ногой? — голос на другом конце полон ужасного скепсиса, отчего Прескотт еще раз тяжело вздыхает. — Тут стены из картона. Их бы даже ты пробил. Да даже Виктория. — Она хочет на новоселье. — Боюсь, она сбежит отсюда через минуту. Мне нужно выгрести кучу мусора. — Теперь ты понимаешь, какой твоя комната казалась со стороны, — отвечают с коротким смешком. — Охуенная шутка, — Нейтан хмурится, наконец беря телефон в руки. — Я не знаю, насколько, эм… безопасно звать вас сюда сейчас.       Уоррен молчит на протяжении секунд пяти. — Мы не поедем сейчас. Сейчас еще даже не конец семестра. Просто… летом мы могли бы увидится. — Хочешь на лето приехать к долбанутому парню из универа, а не к родителям? — Я буду у родителей в конце августа. Все-таки, моей коже не хватает жаркого южного солнца прямо из озоновой дыры. — Я заразил тебя бледнотой. Это передается половым путем, — Нейтан усмехается, неловко поправляя ворот рубашки. — Отвратительно, — отвечает Уоррен, и Прескотту кажется, что он может представить чужое недовольное лицо. — Ты милый. — Я что? — Ты милый, — повторяет Грэхэм, и Нейтану хочется одернуть самого себя за чуть смущенную улыбку, которая появляется на лице. — Не думал, что про тебя такое когда-нибудь скажут? — Отвали.       Уоррен начинает смеяться, и Нейтан с каким-то стыдом опускает взгляд в пол. — Мне жаль, что я тебя сейчас не вижу, — бормочет Грэхэм. — Это к лучшему. — Да, думаю, я бы не знал, как мне жить после вида смущенного Нейтана Прескотта. — Ты уже видел, идиот. — Ладно. Я сегодня просто слишком уверен в себе. Это скоро пройдет. — Ха-ха, — саркастично проговаривает Нейтан, но все же еще раз улыбается. — На сколько ты хочешь приехать? — Летом? — Да. — У меня нет планов на лето, кроме поездки к родителям. Так что я мог бы пробыть у тебя месяц или, эм, около того, — Уоррен чуть запинается. — Хочешь остаться со мной на месяц? — Да. Вместе с Викторией, — проговаривает он чуть быстрее обычного. — Твоя уверенность куда-то исчезла, да? — Нейтан улыбается. — Я всегда жду вас. С Викторией. — Она в ужасе от наших отношений. — Как будто ты нет. — У меня хаос в голове. Уже почти год. И меня это устраивает. — Ты изучаешь ебаную физику, конечно, у тебя в голове хаос. — И это меня тоже устраивает.       Нейтан усмехается, поправляя ворот футболки. Лампочка в ванной начинает надоедливо мигать, и он немного раздраженно пинает стиральную машину. — Мне пора. Я живу в ебучем подвале. — Подумай насчет крыс. — За-ва-ли, — с карикатурно каменным лицо проговаривает он, слыша смех в ответ.       Это была неплохая квартира — даже с отдельной спальней — но тот факт, что это было подвальное помещение, скрыть было сложно. Окна захватывали короткий пейзаж улицы у самого асфальта с частым мельканием чьих-то ботинок неподалеку. Но, несмотря на чуть пожелтевшую от времени ванную, дырку в стене и мигающую лампочку, это было неплохо. Нейтан не продавал снимки — по большей части из-за того, что их не покупали — поэтому приходилось стоять смены за барной стойкой в примерно таком же подвальном помещении. Уоррен говорил, что ему идет черный фартук. Он на это упрямо не соглашался и ощущал себя немного глупо и отвратительно, в пятнадцатый раз за вечер разбавляя виски колой для детей в огромных кроссовках из колледжа неподалеку.       Конец апреля был противным и дождливым. Такой была весна в Сиднее — и все, несмотря на свою тухлость и гудящую раздраженность, кажется, шло неплохо.       Нейтан устало протер глаза, нащупал пачку сигарет в кармане и пошел на кухню, чтобы пару минут повыдыхать дым в лужи.

***

      Оказывается, Уоррен любил чертовы сюрпризы — Нейтан узнал об этом, когда Виктория позвонила ему в пять утра из туалета аэропорта. — Он собирается разбудить тебя стуками в дверь, и клянется, что ты будешь в восторге, — говорит она, сонно растягивая буквы. — Блять, — Нейтан утыкается лбом в подушку, рукой нашаривая футболку неподалеку. — Сколько у меня времени? — Думаю, часа полтора. И, кажется, он уже заказал такси. Жди наши надоедливые лица у себя. — Я ждал их, кажется, целую вечность. Но точно не в пять утра в ебучее воскресенье.       Виктория молчит, но он готов поспорить, что она улыбается. — Уоррен счастлив, — говорит она спустя пару секунд. — Ты делаешь его счастливым. — Я тут ни при чем, — хрипит Прескотт, переваливаясь на спину. — Ему достаточно одного твоего существования.       Нейтан с растерянностью глядит в окно, откуда уже доносятся звуки проезжающих машин и чей-то топот. — Только не надо делать вид, что не знаешь об этом, — чуть раздраженно говорит Чейз. — Он ведь… как собачка. — Не надо сравнивать моего парня с собакой. — Ему нравятся собаки, думаю, он не будет против, — Виктория чуть смеется. — Ладно, сметай всю грязь под диван и жди нас. Только сделай удивленное лицо, пожалуйста. И ни слова обо мне, понял? — Да, да, я понял.       Нейтан приподнимается на локтях, все еще с некоторой растерянностью озираясь вокруг. Мир будто немного сходит с ума, и это пугает.       В конце концов, ему приходится опустошить пепельницу на кухне, вымыть пару тарелок с присохшим рисом и проветрить комнату, выбивая запах затхлости.       Когда в дверь стучат, нарочито громко, он сидит на кровати, не зная, куда деть свои руки. Нейтан чуть треплет свои волосы, рвано вздыхает и поднимается, неуверенно подходя к двери. Он открывает ее разом, как будто боится раздумывать, и Уоррен глядит на него немного ошарашенно и безумно счастливо — и внезапно хочется улыбаться.       Виктория выглядывает из-за чужого плеча, с нескрываемой издевкой наблюдая за ними двумя, и кашляет, разряжая недолгое молчание. — Не могу поверить, что с вами двумя я буду жить в одной квартире целый месяц, — говорит она и дурачливо дает Уоррену подзатыльник. — Сюрприз! — вырывается у Уоррена, и Виктория с заметным весельем закатывает глаза.       Нейтан как будто порывается что-то сказать, но тут же закрывает рот, только с напускным удивлением приподнимая брови. — Господи, какое убожество… — бормочет Чейз и отводит взгляд в сторону. — Он знал! — кричит Уоррен, недовольно поворачиваясь к Виктории. — Ну конечно он знал! Благо, из нас двоих я понимаю, что вламываться к людям домой в шесть утра это ненормально.       Уоррен, кажется, хочет что-то еще сказать, но она только толкает его к двери, хватая за ручку свой чемодан. — Иди, только не кричи, — бурчит она, и Нейтан улыбается, когда наконец встречается с ней глазами и видит в ответ только бесконечную любовь. — Привет, Нейтан, — говорит Виктория уже тише, порываясь одной рукой обнять его за шею, и утыкается лбом в плечо.       Он обнимает ее в ответ, невзначай поворачиваясь к Уоррену и замечая его улыбку.       Виктория тихо всхлипывает, выпуская чемодан из рук, и Нейтану кажется, будто земля уходит из-под его ног. Он прижимает ее ближе, зарываясь носом в ее волосы. — Все хорошо. — Замолчи, — ворчит она, и ее голос коротко срывается. — Я не плачу. Просто проверяю, как давно ты стирал футболку.       Прескотт усмехается. — Групповые обнимашки! — ободряюще кричит Уоррен, подходя ближе и обнимая их обоих. — Ничего группового тут не будет, — бурчит Виктория, наконец поднимая голову, и устало улыбается. — Все, я в норме.       Уоррен подхватывает ее сумку, с какой-то неловкостью пересекаясь с Нейтаном взглядом. От этого жеста сердце как будто сбивается, и Нейтан пропускает Чейз вперед, задерживаясь в дверях буквально на секунду и коротко целуя Уоррена в затылок.       В следующее мгновение Грэхэм ошарашенно глядит в чужую удаляющуюся спину и ощущает себя совершенно потерянным. — Ну где ты там? — кричит Виктория уже откуда-то из глубины квартиры, а Уоррен и сам не понимает — где он.

***

— Мне нужно в долбанный душ, — устало зевает Виктория, когда с завтраком уже почти покончено.       Она медленно поднимается, звеня стеклянным стаканом и тарелкой, и, опустив посуду в раковину, скрывается за дверью совсем маленькой кухни, оставляя Уоррена и Нейтана одних.       Уоррен неловко поправляет волосы, глядя на Прескотта, и чуть заметно улыбается, когда тот смотрит в ответ. — Прости, я не знаю, куда себя деть, — немного сконфуженно говорит Грэхэм, водя вилкой по пустой тарелке. — Я до сих пор не могу поверить, что вы это… ну, вроде как вы, — Нейтан укладывает голову на руки, что лежат на столе, и смотрит на Уоррена с каким-то неизвестным тому интересом. — Ты поменялся, — говорит он и чуть улыбается. — Я постригся недавно. Но совсем чуть-чуть, — отвечает Грэхэм.       Нейтан выжидает паузу, после чего продолжает. — На самом деле, я думал, что накинусь на тебя, как только увижу.       Уоррен переводит на него взгляд и его лицо чуть розовеет. — Надеюсь, это все в хорошем смысле, — говорит он, не отводя глаз. — В самом охуенном смысле.       Нейтан смотрит на него так же — завороженно — и, кажется, не имеет никаких сил, чтобы прерваться. Он приподнимается, дотрагивается пальцами до чужой щеки, видя перед собой только полные зрачки, и тяжело и нерешительно выдыхает прямо в губы. — Хочешь, я тебя поцелую? — тихо говорит Уоррен, и Нейтан может почувствовать тепло его голоса на своих щеках. — Ты… — Прескотт не успевает договорить, ощущая чужие суховатые губы на своих.       Наконец, он прикрывает глаза, и слышит как мерно шумит вода в ванной, как гудит улица, как ветер шумит форточкой. Он снова видит перед собой свою комнату в Блэквелле, снова чувствует, как Уоррен ворочается на другой стороне кровати, как он обнимает его во сне. Грэхэм всегда ощущается неописуемо правильно.       Уоррен отстраняется, упираясь лбом в его плечо. — Я скучал, Нейтан. Я даже сейчас продолжаю.       Прескотт дурачливо кусает его в шею, дотрагиваясь до растрепанных волос. — Сейчас я никуда не исчезну. У нас впереди целый месяц, и я не хочу думать о ебучем расставании, потому что… сейчас это не важно. — С каких пор ты кусаешься? — Уоррен прерывает его, резко поднимая голову. — Просто отвлекаю тебя, — он смеется, еще раз коротко целуя в губы. — Пока с тебя хватит. — Ну ты и придурок. — Ты в моей квартире, Грэхэм. — Это не твоя квартира. Твой арендодатель знает, что ты приводишь сюда разных людей и устраиваешь групповые обнимашки? — Никаких ебучих обнимашек. Этим ты занимаешься без меня? С гребанной Колфилд? — Нет, с ней мы обезьянничаем. — И это еще я придурок, — Нейтан, усмехаясь, поднимается из-за стола и идет к выходу из комнаты. — Эй, а целоваться больше правда не будем? — кричит Уоррен с улыбкой.       Прескотт довольно прикрывает глаза. На часах только полвосьмого утра, июль только начинается и впереди, кажется, целая жизнь — или, по крайней мере, месяц — без серой усталости.