На полях сожжённых страниц

Когда Полли видит, что задняя дверь открыта, ее сердце холодеет и с грохотом падает в пятки. Поставив сумки с продуктами на пол, она проходит дом насквозь и останавливается на пороге, осторожно касаясь нагретой солнцем ручки. Она медлит — затем, чтобы решительно толкнуть створку и выйти на задний двор. Тропинка, вымощенная камнем, ведет вглубь сада, и Полли идет по ней, прижимая к груди сложенные ладони. Она молится. Никогда не была религиозной до встречи с Шоном, а теперь молится почти каждый день. Раз за разом она просит у Него, утром и вечером, а иногда даже в середине дня, принести покой в его душу, но Он, похоже, не слышит. Потому что приступы повторяются снова и снова. Раз за разом. Полли доходит до декоративной оградки летнего сада и осторожно кладет руку на металлические прутья. Нагрелись. Кованая калитка тоже горячая, но Полли не отдергивает руку, позволяя боли вгрызться в ладонь — а потом открывает ее, направляясь в самую удаленную часть сада, к сараю, скрытому от посторонних глаз кустами живой изгороди. В последний раз горячо возносит молитву — и заворачивает за угол. Она не кричит. В первый раз — в первый раз да, едва увидев, что держит в руках Шон, она закричала, и так громко, что соседи вызвали полицию, а те, увидев Шона, позвонили в скорую помощь, и Шона забрали. У нее было время подумать. Она мерила дом шагами в ужасе, не находя выхода, пока на столе скапливались письма — Шон писал ей каждый день. Она позволяла им копиться, а потом прочитала все сразу. В каждом письме Шон писал, что любит ее. Умолял о прощении, обещал исправиться, снова умолял, просил забрать его из клиники... Тогда Полли первый раз попросила Его помочь ей принять решение. Шона держали в психиатрической клинике три месяца. Держали бы и дольше, но Полли все-таки решилась и забрала его под свою опеку, подписав ворох бумажек под подозрительным взглядом врачей. Закон был на ее стороне и Шона отпустили. Когда Полли увидела его, изможденного, осунувшегося, у нее сжалось сердце, а он, увидев ее, упал на колени и обнял ее так крепко, как никто и никогда ее не обнимал. А Полли… Полли обняла его. На этот раз это собака. Среднего размера, бездомная и ужасно грязная. Шон стоит на коленях рядом с ней и трясется, обхватив себя руками. Полли видит окровавленные пальцы, бордовые пятна на майке и темные круги пота под мышками и на спине. Полли знает — его руки окажутся ледяными на ощупь. — Эй, — мягко окликает она, подходя ближе. Она старается не смотреть на собаку, но окровавленная вздыбленная шерсть притягивает взгляд. — Что случилось? Шон мотает головой, не отвечая. Полли останавливается рядом и опускается на колени, осторожно касаясь его плеча, показывая, что она рядом. Он дергается, пытаясь увернуться от ее руки, но Полли не позволяет. Обхватывает покатые плечи и сжимает изо всех сил, доступных испуганной женщине. Вплетает тонкие пальцы в волосы, разглаживая влажные от пота пряди, вдыхает терпкий аромат пыли и пота. — Я здесь. Я рядом, — шепчет она, начиная легонько покачивать его в объятиях. Шон мотает головой и отталкивает ее — яростно, изо всех сил. Полли сплетает пальцы в замок и прижимается крепче — прижимает его к себе. — Я здесь. Здесь. Я не уйду. Они толкаются так несколько минут. Шон изворачивается, шипит, больно щиплет руки, но Полли держит его крепко. В пылу борьбы Полли наступает коленом в лужу крови, и дорогому кашемировому костюму приходит конец, но она не жалеет. Под пальцами скользят черные волосы, топорщатся, как иголки, колют пальцы. Полли нежно приглаживает их. Потом Шон начинает плакать. Толчки стихают, и теперь Полли может гладить широкую спину уже без опасений. Он утыкается головой в ее раскрытые ладони и обхватывает за пояс, оставляя кровавые отпечатки и на пиджаке. Пусть. — Все хорошо. Я рядом. Все хорошо, — шепчет Полли ему на ухо, проводя ладонью по холодной, липкой от пота и крови руке. — Прости меня… Прости, я не хотел… — слова тонут в судорожных всхлипах, а дрожь усиливается. Полли приходится приложить усилия, чтобы удержать мужа в объятиях. Он цепляется за ее одежду, натягивая ткань, а голос дрожит от ужаса. — Я сорвался… Не хотел… Прости меня, пожалуйста, прости… — Все хорошо. Хорошо, — шепчет Полли. Она не может простить, но она понимает. Беззвучные рыдания стихают нескоро — Полли видит их в дрожащих плечах, чувствует в трясущемся теле. Она не торопит. Купленное масло, конечно, растает — и пусть. Наконец Шон поднимает голову, и она видит его лицо. На белой коже россыпью темных веснушек выделяются бордовые капли, на лбу — короткий случайный мазок. Полли проводит рукой по острой скуле, заглядывает в пронзительно-синие глаза и, скрепив сердце, улыбается, не отводя взгляд. — Все хорошо. Я рядом. Все хорошо. Шон снова хватает ее, наваливается всем телом, и вдвоем они падают на разогретую землю. Когда он сделал так в первый раз, она испугалась. Теперь Полли чувствует на себе его вес, чувствует хаотичные касания, но не боится. Шон никогда не поднимал на нее руку. Она гладит шею, спину, поясницу, сверху вниз, проводя рукой снова и снова, пока она не затекает до боли. Тогда она легонько хлопает его по спине. — Вставай. Мне жарко. Идем в дом. В его взгляде она видит боль и ужас всего мира, и аккуратно целует в щеку. Он снова просит хриплым, сбивающимся шепотом: «Прости меня». Полли прощает.