На полях сожжённых страниц

            Над городом поднимается круглая красная луна — никакой мистики, всего лишь космическая пыль — и человек в черном пальто выходит из дома и поворачивает направо, минуя кованую ограду. Он идет, отмеряя расстояние широкими шагами, и с каждым из них луна теряет зловещий цвет, превращаясь в тусклую наклейку, вывеску, которую забыли снять, когда уехал цирк. Человек в черном пальто бросает на нее долгий взгляд и поворачивает налево, с головой окунаясь в пестрое разноцветье электрических огней и неоновых вывесок — а луна исчезает за фасадами небоскребов.             Ему слишком много лет, чтобы помнить точную цифру, и он ходит так слишком много веков, чтобы различать: каждую ночь? Каждую неделю? Каждый месяц? Он не помнит, его мир — единая нескончаемая ночь, которая длится от начала времен и будет длиться до их конца, который он встретит с честью вместе с умирающими богами.             Он сам будет одним из них.             Яркие центральные улицы, круглосуточный праздник на продажу, где всегда готовы купить и продать что угодно — он идет мимо них. Парни в серых толстовках с накинутыми капюшонами заглядывают ему в лицо блестящими глазами — он идет мимо них. Девушки в блестящих юбках с бесстыдно приоткрытыми губами хватают его за руки — он идет мимо них. Негр в ростовом костюме зайца протягивает ему пригласительный в ночной клуб — он идет мимо него. Весь город не может дать ему ничего, что он бы не пробовал, ничего, чем он бы не пресытился, ничего, что стоило бы его внимания. Много же нужно было перепробовать городов, стран, континентов, чтобы понять — различий нет. Люди снова и снова вращают колесо, продавая развлечения, потому что развлечение — единственное, что никогда не устареет. Даже общение, самая ходовая валюта с тех пор, как люди вылезли из обезьяньих шкур, не выдержала технологической инфляции, обесценилась и постепенно ушла в прошлое — вместе с социальными сетями, блогами и газетными рубриками.             Он проходит еще одну улицу, затем еще — и поворачивает направо. После яркого безумного мельтешения на улице словно бы царит кромешная тьма. Его мертвые глаза быстро привыкают к темноте, но он закрывает их, не желая видеть. На короткий миг он чувствует себя почти человеком, но иллюзия рассыпается, едва успев возникнуть: он не человек. Его слух острее, его движения плавнее, он движется грациознее, как ягуар, крадущийся в саванных травах.             Он открывает глаза.             Ограда кладбища покрыта инеем и в свете поднявшейся луны кажется серебристой. Он проводит рукой по железу, стирая сверкающие искры, и проходит внутрь. Его никто не видит, на кладбище нет ни охраны, ни сторожа — общественное достояние, памятник прежних веков, и никому нет дела, кто тревожит старые кости давно умерших людей.             Он знает путь и идет, осторожно ступая между ушедших в землю могил. Надгробные камни лежат, раскинувшись в земле, изъязвленные, страшные, покрытые грязью и мхом — такие же мертвые, как и те, кто лежит под ними. Он почтительно касается каждого, что попадается на его пути, приветствуя его — и того, кто под ним.             Его цель — в самом центре заброшенного погоста, среди самых первых могил. Прикрыв глаза, он вспоминает тот день, сто тысяч лет назад, когда у него еще было имя. Тусклые лучи зимнего солнца освещали черный лакированный гроб, будто бы летящий над землей; четыре носильщика молча несли его к вырытой могиле, раззявленному жадному рту, в котором змеились белые корни. Он шел в самом конце, именитый сэр, вдовец, осиротевший отец, и шепотки, пробегающие в толпе зевак, едва достигали его ушей. Он вспоминал.             Вспоминал, как нашел ее тело в постели — хотя его заверяли, что болезнь отступила. Вспоминал взгляд священника и короткую фразу: «Мы не можем похоронить ее на нашем погосте». Вспоминал, как копал яму, царапая тяжелой лопатой мерзлую землю, мечтая, чтобы его тело стало краеугольным камнем ее могилы. Вспоминал, как безропотно мэр подписал разрешение на открытие нового кладбища в черте города.             Отныне и присно и во веки веков все, что ему осталось — пустые воспоминания.             Он останавливается у могилы, которая больше похожа на холм — только в нем и можно узнать камень. Его это не печалит: над холмом, простирая каменные руки, стоит ангел, раскинув в стороны белые крылья. Он касается холодной бледной руки, приветствуя его — этот страж уже пятый по счету, и его крылья тоже рассыпятся в прах. Луна смотрит на них с небосвода, вычерчивая провалы букв на постаменте: «Элизабет Лили Батлер»; когда он читает их, то вспоминает свое имя.             Он ложится спиной на сырую кладбищенскую землю, но не чувствует холода. Ангел смотрит на него сверху вниз, и за его белыми крыльями неспешно вращаются звезды. Он закрывает глаза, надеясь, что сегодня ему хватит сил — остаться, выдержать, не сбежать с первыми лучами солнца…             Надеясь, что сегодня ему достанет мужества умереть.