На полях сожжённых страниц

I find you never seem to notice How did we miscommunicate.

            Ступеньки скрипят под легкими шагами, когда она спускается вниз. Он сжимается в углу в надежде, что она не заметит — единственного-то человека в огромном пустом подвале. Когда он дергается, цепь, ведущая от ошейника к кольцу в стене, едва слышно звенит, и он замирает.             — Милый? — звенит ее бесконечно ласковый голос. — Я принесла тебе покушать! Как ты любишь, запеченная баранина и картофель.             Желудок сводит от голода и он сжимается в маленькую черную точку, в сингулярность, которая существует тем больше, чем меньше места занимает. Конечно, она видит его и идет прямо к нему, балансируя с пластмассовым подносом из «Икеи» в руках.             — Выпусти меня, — говорит он, как говорил тысячу раз до этого дня. — Выпусти меня ради Бога, Элейн!             Она качает головой — в тысячу первый.             — Не могу. Мы ведь уже говорили об этом и ты знаешь ответ, — она улыбается и садится рядом с ним, без раздумий опуская обтянутые белыми шелковыми слаксами колени в подвальную пыль. — Как твои руки? Мазь помогла?             — К черту тебя и твою мазь!

But you don’t want to hear it What’s it to do with you and me?

            Она огорченно качает головой и располагает поднос на коленях.             — Я не думала, что за тобой надо ухаживать, как за маленьким ребенком, Дом.             Он рычит — ошейник слишком сильно давит на шею, хотя цепь такой длины, что он может свободно гулять по всему подвалу.             Он не хочет гулять.             Руки болят — он вывихнул сустав, когда пытался вырваться в очередной раз. В очередной раз безуспешно.             — Я приду вечером и помогу. А теперь ешь. Это очень вкусно, по твоему любимому рецепту.             Он мотает головой, и ее красивое лицо становится грустным. Иногда, как сейчас, он гадает — мог ли он заметить ее безумие раньше? Заметил бы, если знал?             И что бы сделал, если да?             — Пожалуйста, Дом. Я… Я просто не знаю, что еще могу сделать для тебя, — ее голос дрожит. — Прошу тебя, поешь. Пожалуйста. Хочешь, я встану на колени?             — Ты и так на коленях, Элейн.

But what about me? Tell me what can I love most?

            — Тогда кушай. Хочешь, я тебя покормлю?             Он хотел бы выругаться, но вместо этого дергает головой и берет с подноса пластмассовую вилку. Она никогда не приносит железных столовых приборов — может, боится, что он покончит с собой?             — Что я еще могу сделать, милый?             — Выпустить меня отсюда? — он поднимает голову и смотрит на нее. На голубые глаза наворачиваются слезы.             — Я не могу… Ты ведь тогда уйдешь.             — Не уйду. Я обещаю, — он говорит со всей искренностью, которую может вывернуть из нутра, но она качает головой.             — Нет. Нет, ты уйдешь. Ты ведь уже пытался, и я… Я не могу этого допустить. Если ты уйдешь, я…             Она закрывает глаза и прозрачные слезинки скатываются по щекам.             — Я так люблю тебя, милый...

Sometimes it feels like I’m losing Step off the heart that’s on the floor.

            — Если любишь, Элейн, я прошу тебя — выпусти. Выпусти меня, и я клянусь тебе, я не уйду. Я останусь.             Она встряхивает светлыми волосами и открывает глаза.             — Тебе нравится, как я приготовила? Вкусно?             Он опускает взгляд в тарелку и обнаруживает, что съел уже почти все — совершенно не чувствуя вкуса.             — Очень вкусно, — говорит он. — Ты сама-то ела?             Ему все равно, но он хочет отвлечь ее. Хочет сделать хоть что-то, чтобы она…             Он хочет сделать хоть что-то.             Ее лицо озаряется внутренним светом и она кивает.             — Конечно. Разве я могла не попробовать то, что подам на обед любимому?             — Тебе понравилось?             Она морщит носик.             — Слишком сытно, на мой вкус. Но вам, мужчинам, такое нравится. Тебе ведь нравится?             В ее голосе звучит тревога и он спешит ее успокоить.             — Мне нравится. Я же сказал, что очень вкусно.             — Может, ты хочешь чего-то еще? — она забирает поднос, но не спешит подниматься на ноги. — Я сделаю все, что пожелаешь.

Tell me how can I love you more?

            «Отпусти меня», думает он, но не произносит ни звука — не хочет в тысячу первый раз слышать «Я не могу».             — Я хочу нарисовать твой портрет, — говорит он вместо этого. — Можешь принести мне мои материалы?             — Конечно, милый, — она улыбается, как ребенок, ее взгляд преданный, как у собаки. — Все, что пожелаешь. Я сейчас же принесу.             Она взбегает по лестнице вверх и на короткий момент он желает, чтобы тяжелый люк упал ей на голову. Этого, разумеется, не происходит.             Он откидывается на стену и закрывает глаза.             Пожалуй, ему стоит подумать о том, чтобы убить ее.

I want only be your baby, How can I love you more?