На полях сожжённых страниц

Sinnentleertes dumpfes Licht

            День умирает.             Я вижу его мучительную агонию, я протягиваю руки, чтобы обнять, защитить, уберечь — но ладони упираются в ледяное стекло. Стекло разрешает мне смотреть, не касаясь руками — и я смотрю. День бьется в агонии, небо в крови; я хочу набрать 911:             пожалуйста, тише! Я хочу сообщить о жестоком убийстве, —             но оператор кладет трубку, говоря: «Ложный вызов».             «Знаете, на линию участились звонки сумасшедших — понимаете, осень».             Облака превращаются в кровавые тряпки, а люди идут по делам, удивляясь — какой необычный свет! — и вытирают со лба упавшие капли.             Мне остается только смотреть, и я смотрю.             В облаке туч на миг прорезается яркий луч — я ловлю его пальцами, ласкаю теплую шерстку, шепчу: «я спасу тебя» — но тучи смыкаются и ночь хватает луч когтистой лапой и вырывает из рук.             Короткий миг руки хранят тепло; потом понимаю, что тепло — это кровь.             Я — соучастник убийства.             Кровь превращается в ночь. Мир исчезает.             Я исчезаю вместе с ним.

Apotheke

            День умер.             Да здравствует новый день.             Я зажимаю сигарету в зубах и щелкаю зажигалкой — и понимаю, что научно-техническая революция зашла в тупик.             Господа, я нижайше прошу прощения — но сегодня ночью, неожиданно и без вынесения предупреждений, во всех зажигалках мира закончился бензин. Прошу вас переходить обратно на спички; мы вышлем инструкцию, как правильно их зажигать.             Нахожу коробок на ощупь — во тьме расцветает огонь. Пахнет сгоревшим             (днем)             деревом.             Онемевшие пальцы расстегивают молнию. Открываю несессер.             Господа, я хочу загадать вам загадку: если в аптечке хранятся вещи, помогающие людям жить — как назвать место, где хранятся вещи, помогающие умирать?             Я достаю Нужную Вещь и закатываю рукав.             Героин?             Нет, кое-что посильнее.             Я вонзаю лезвие пониже локтевого сгиба и на коже распускаются кричащие рты.             Город в крови?             Что ж, теперь мы в равных условиях.             Умытый кровью город надевает пальто и уходит в ночь.             Умытый кровью я распихиваю по карманам Нужные Вещи, надеваю пальто и ухожу в ночь.

Laterne

            К моменту, когда часы пробивают полночь, я успеваю сойти с ума. Это не слишком сложно — я умею сходить с ума и возвращаться обратно, когда захочу.             Я не хочу.             Рты на руках тихо хихикают.             — Потерялся, — шепчут они.             Я затыкаю их рукавом и кричу:             — Простите, простите, простите, вы не могли бы помочь, — но никого нет, и улица хохочет в унисон ртам.             Нахожу себя под фонарем.             Фонари — почти как солнце, только меньше и совсем не греют.             Фонари — почти как солнце, только не такие яркие и не достают до облаков.             Подставляю лицо свету.             Фонари изливают свет на каменные стены и город становится оранжевым и двухмерным. Я тоже двухмерный; в голову приходит одно слово:             высококонтрастность;             я незаметно собрал вещички и переехал в совершенный, новый, высококонтрастный мир.             До утра.             Пальцам щекотно. Закатываю рукава и смотрю вниз. Мои руки —             красные (зачеркнуто)             черные,             потому что у меня черное сердце (зачеркнуто)             потому что ночью любая кровь черна.

Boulevard

            Кровь струится из раскрытых ртов, смешиваясь с ночью, и ночь становится красной —             нет!             Ночь становится оранжевой, ночь становится черной; красный цвет вне закона, красного цвета не существует. За мной уже выехала полиция цвета, мне надо бежать —             и я бегу, не зная направления и конечного пункта; улица усыпана черными листьями, они хрустят под подошвой, скрипят, зовут — и я останавливаюсь: меня нашли. Кровавые рты хнычут, требуя внимания, и руки надсадно ноют при каждом движении, но я не желаю их слышать: я занят. Я танцую на опавших листьях. Пальцы липкие и холодные и при каждом движении я разбрасываю вокруг капли крови, пятная мостовую, пачкая стены — и если бы я мог, я бы перемазал кровью само небо;             если бы я мог — я бы перемазал кровью самого Бога. Но на улице ночь и Бог спит; и Богу нет дела до того, что происходит со мной —             Богу нет дела до того, что происходит со всеми нами.

Nacht

            Я лежу на земле.             Подо мной растекается лужа черной крови, и черные птицы, сидящие на ветках черных деревьев, смотрят на меня сверху вниз. Наверное, в их черных глазах можно прочесть презрение.             Наверное, они ждут, когда я умру.             Но вместо этого я смотрю в небо.             Небо крутится над головой, двигая звезды по небосводу — я ощущаю себя центром Вселенной, выкинув на помойку гелиоцентрическую модель. Небо нарушает гармонию двухмерного мира: оно смеет быть не черным; небо разыгрывает физический козырь и эффект Доплера разукрашивает небосвод: небо становится разноцветным. Среди миллиардов звезд и вижу зеленый, красный, синий, желтый, розовый и белый цвета — но ни одного оранжевого.             Фонарь подмигивает мне телом накала.             Оранжевого и без того слишком много.             Разум медленно —             нет.             Я медленно возвращаюсь в разум. Рты распоротых рук больше не хихикают и не шепчут.             Я больше не хочу никого спасать.             На востоке медленно разгорается рассвет, возвращая похищенные цвета. На асфальт ложатся длинные тени.             Ночь умирает.