На полях сожжённых страниц

            В зале не раздается ни звука — даже сквозняк притих и не треплет края тяжелых портьер. Так думает Кейт, пока не замечает сдавленные всхлипы, которые пробиваются сквозь плотный шум в ушах.             Ей не нужно прикладывать усилий, чтобы выбросить их из головы.             Гроб стоит в самом конце зала, на возвышении, открытый — но вокруг него никого нет. Закутанные в черное люди смирно сидят на своих местах: у них есть традиции и обычаи, которым они следуют, и Кейт не хочет знать, что это за традиции. Нельзя касаться покойного; нельзя подходить к гробу первым — сначала должен подойти распорядитель; внутрь нельзя класть цветы; гроб нельзя выносить родне...             Она вбивает каждое из суеверий в пол высокими каблуками — еще одно нарушение традиций, за которое она будет гореть в аду. Чем ближе она подходит, тем больше подробностей ей открывается — например, простой деревянный крест на стене над гробом.             Идиоты. Покойный не верил в бога.             Она забирает с собой все шепотки и укрывает их подолом черного платья; так кажется Кейт, когда она отмеряет шагами длинный проход. Она знает, что все смотрят на нее; она смотрит только на гроб.             Он черный и блестящий, у него лакированные бока и высокие стенки: она не видит лица лежащего внутри человека до тех пор, пока не подходит совсем близко. Изнутри сладковато пахнет бальзамирующим раствором и чем-то химическим: обивка? Косметика? Она внимательно разглядывает каждый шовчик на белой ткани: небрежно торчащие нитки, кривая строчка. Не все ли равно, что закапывать в землю, верно? Виски на миг сдавливает ледяной обруч, но Кейт полной грудью вдыхает терпкий запах роз и представляет, как вместе с воздухом выдыхает злобу.             Джек никогда не обращал внимания на такие мелочи.             Имя подталкивает ее к решительным действиям: она скользит взглядом вверх. Его руки сложены и накрыты покрывалом, и Кейт видит только черный костюм. Самый простой черный костюм, осточертевшая двубортная «классика», которая годится только для манекенов.             Кейт выдыхает вторую порцию злобы.             Она замечает неумело повязанный галстук: узкий конец длиннее широкого и неряшливо выглядывает из-под него — покойному-то все равно — и замятый уголок рубашки, и заставляет себя поднять взгляд выше.             Черные волосы, черные брови, черные ресницы.             Но это не Джек.             Кейт не знает, в чем разница: в памяти ли, в выражении лица?.. Она понимает, что это Джек, это не «отрицание», или о чем там любят твердить доморощенные психологи; но это не он. Лицо осунулось, щеки впали; он стал меньше, как будто Кейт смотрит на него через перевернутый бинокль.             Она протягивает руку и касается его щеки, сверяя размер своей ладони и его лица. Он совпадает, но узнавания не происходит: это не Джек, это восковая кукла, копия, которой подменили живого человека.             Кейт приходится опереться на гроб, чтобы удержаться на внезапно задрожавших ногах: в какой-то мере так и есть.             Она представляла себе, что он будет ледяной на ощупь, но он никакой. Его кожа твердая и нагревается от ее руки, как поверхность стола; в какой-то мере он и есть мебель.             Кейт не плачет. Она проводит пальцами по острой скуле и жесткой складке в углу губ.             «Жить бы и жить», — слышит ли она шепот за спиной, или это ее собственные мысли? Второй вариант ей не нравится: она не хочет походить на типичных кликуш, которыми и так полна комната.             Несчастный случай. Водитель не справился с управлением и сейчас ожидает суда.             Кейт думает, что не такой уж несчастный: Джек всегда любил играть на грани фола. В этом был весь Джек, с ног до головы. Кейт закрывает глаза: она почти видит, как Джек переходит дорогу. Визг тормозов: машину заносит на повороте; Джек замедляет шаг и узкие губы растягивает улыбка. Он ждет ее появления; он уверен, что обыграет полуторатонную махину, потому что это — то, что он всегда делает. Обыгрывает опасность на повороте. Он этим живет и дышит с первого дня их знакомства.             Кейт открывает глаза: пустое лицо Джека безмолвно.             Не получилось.             — Мне так жаль, Джек, — беззвучно шепчет она одними губами. Кривой узел галстука вновь притягивает ее внимание, и она решительно дергает за узкий конец, развязывая его и выравнивая заново.             «Не задуши меня, мегера», — слышит она голос Джека сквозь шум крови в ушах.             Ни за что.             Кейт завязывает элдриджский узел, хотя руки почему-то дрожат. Изображение почему-то расплывается, и капля приземляется на длинный черный рукав, оставляя круглое темное пятно.             Она хотела сделать ему сюрприз.             Джек ненавидел галстуки, и она просмотрела тонну видеоуроков, чтобы найти что-нибудь интересное.             Нашла.             — Тебе бы понравилось, — вновь шепчет Кейт беззвучно и приглаживает узел, расправляя воротничок. Узел помещается не до конца, и Кейт снова и снова укладывает его, пока результат не удовлетворяет ее. — Выпендрежник.             Джек молчит.             Кейт думает, что ему заклеили губы — чтобы выходы газов из тела не пугали тупиц.             Она не тупица, и ее оскорбляет этот обычай.             — Мисс?.. — слышит она незнакомый голос и понимает, что пришел распорядитель церемонии.             Их время вышло окончательно.             — Прощай, — шепчет Кейт в третий раз, а потом наклоняется и целует Джека в губы.             «Какой я на вкус, а?»             «Формалиновый», — думает Кейт, и ледяной обруч вновь сдавливает виски.             Она спускается с постамента без посторонней помощи.             Распорядитель говорит короткую речь.             Вереница черных фигур идет попрощаться.             Гроб закрывают и выносят через заднюю дверь.             Кейт остается внутри.             Она хочет броситься вперед, распахнуть крышку гроба, вернуть Джека себе, но…             Джека больше нет.             «Прости, детка»             Прощай, Джек.