На полях сожжённых страниц

n.

            Белая челка падает на лоб, волосы липнут к коже — толпа в фан-зоне ревет и топает ногами, заглушая хрипящие колонки.             На краю зрения мерещится что-то белое — похоже, Гарри отупел от наркоты и включил дым-машину. Дека поворачивается к нему и машет рукой — «выключи, идиот» — и софиты слепят глаза, превращая мир в белое марево. Сцена вибрирует под ногами — тонкая подошва дорогих One-Star передает частоты не хуже Sennheiser – и вибрация поднимается вверх по телу, разливаясь в костях и мышцах чуть слышным «ммм».             Он тоже мычит: «ммм», — и с оттяжкой качается вправо и влево; что-то ползет по спине и правому плечу — армия саранчи с колючими волосатыми ножками; он небрежно смахивает их.             «Дека! Дека!» — орет толпа, но он не слышит: хотя теперь он стоит к прожекторам спиной, белая дымка продолжает застилать глаза туманным саваном. Он с силой моргает — раз, другой, но дымка не исчезает; более того, в плетях дыма             (дыма же верно)             ему мерещится длиннопалая рука и будто бы             (Боже)             рот, раскрытый в беззвучном крике.             «Пора завязывать с наркотой», — думает Дека, но глупо отрицать — только благодаря наркоте он еще стоит на ногах, хотя за спиной, в двадцати дюймах —             (двадцать дюймов это на бесконечность меньше шага)             край сцены, край музыки, край жизни, переплетенные руки фанатов, оскаленные белые зубы и многоголосый голодный ор; Дека ни за что не ступил бы туда по доброй воле, но ему страшно, страшно, очень страшно, и только наркота             (эй гарри посмотри тут рот это же рот да гарри)             не позволяет ему отступить.             У него бывали глюки похуже.             Рука растягивается в пространстве,             (гарри зырь помнишь тех мертвых королей во властелине колец)             фанаты орут: «дЕкА, дЕкА», колонки орут «вумп-вумп», и Гарри тоже что-то орет;             Деке насрать — он видит раскрытый рот             (да хватит орать на меня)             и рука оплетает голову Деки плетями ядовитого плюща             (черт мужик знаешь как от них чешется жо…)

i.

            Воздух врывается в легкие — ВОЗДУХ! — и он разражается счастливым хохотом и хлопает себя по ногам. Музыка в колонках — дерьмо, драные джинсы — дерьмо, и золотые кольца на костлявых пальцах             (черт, мужик, ну нельзя же так — где чувство меры?)             тоже дерьмо, но он живой, ЖИВОЙ, черт побери, и готов расцеловать распоследнего говноеда —             одна кандидатура как раз перед ним.             Парень в кожаной куртке тыкает пальцем в толпу; расшифровка не требуется — «пой, мать твою!»             (на кого я похож, по твоему?)             но вместо этого он бросает микрофон на пол — mic drop, и эхо удара разносится по клубу, рождая недовольное «оох» — и делает шаг вперед. Парень смотрит на него в упор, глаза тонут в тенях надбровных дуг, но он готов поклясться — они голубые, конечно, голубые; какие ж еще?             Толпа за спиной ревет, и он знает этот звук: дай нам, дай нам больше, дай нам СЕБЯ, позволь нашим рукам впиться в твое тело, позволь вырвать из твоих легких звуки, позволь нам             СОЖРАТЬ             тебя до косточек,             опустошить тебя до донышка;             гребаный феникс, где наше шоу, мы заплатили за это деньги, пой, мать твою! —             и он делает еще один шаг. Под кожаной курткой — белая майка, она пропиталась потом и липнет к телу             (блин, мужик, ты же в шаге от теплового удара)             и толпа за спиной ревет и свистит:             ДЕКА!             ДЕКА!             (пой, мать твою)             Он делает последний шаг и заглядывает в чужое лицо —             не голубые, зеленые —             и дает шоу, сбрасывая с горячих узких плеч кожаную куртку и прижимая парня к себе.             ооооооООООООО — раздается снизу; раздается сбоку, раздается со всех сторон; звуковая волна оглушает его, сбивает с ног, уволакивает на дно и не дает ему подняться, прижимая течением к мшистому             (зеленому)             дну. Он приподнимается на мыски дерьмовых кед, хватается за чужие плечи; ему не хватает воздуха, но он не хочет отпускать руки, он не хочет, он не…

ii.

            Пыльная взвесь.             Луч софитов.             Стробоскоп.             Вскинутые руки-щупальца.             «ОООООООООО!»             Стены дрожат хлеще, чем прежде.             Дека слепо нашаривает стойку микрофона и наваливается всем телом — ноги не держат.             «Передоз», — констатирует голос, до рвотного рефлекса похожий на голос матери.             «Хуй», — констатирует Дека и сводит вместе дрожащие             (шлюха)             колени.             Гарри лупит на него зенки — что стряслось? — и Дека машет рукой, мол, «нормально, продолжаем»;             а потом понимает, что не может продолжать. Он слышал о таком, но никогда не думал, что это случится с ним — в башке пусто, как в кокаиновой заначке после отвязных выходных; он пытается вспомнить хоть слово             (тупой ты пидар ты же сам их писал)             из любой своей песни, но слов нет —             их словно вообще никогда не было.             «Чертовщина», — перед ним беснуется толпа, тупые малолетки визжат и срывают с тощих сисек блестящие майки; Гарри указывает себе под ноги, и Дека тупо смотрит в продолжение его руки — а потом до него доходит, что надо смотреть под ноги себе.             Микрофон.             Дека послушно поднимает его и оплетает пальцами теплую рукоять. Их сессионный диджей,             умница, продолжает миксовать треки, чтобы прикрыть жопу обсосам, дорвавшимся до наркоты; но к сожалению, на этом поезде далеко не уедешь, и Дека вскидывает микрофон ко рту.             — Знаете что, — колонки разносят его голос по залу. — Я устал от своего дерьма.             Толпа отзывается ликующими воплями — черт, они вообще его слышали?             — А вы не устали? — Дека кривит губы и присаживается на самый край сцены; его окутывает белесый туман             (все-таки не дым-машина)             но в нем больше нет ни ртов, ни рук.             Толпа орет и топает ногами.             «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ДЕКА», — на сцену летит чей-то лифчик; Дека поддевает бретельку мыском ноги — и тут слова наконец находят его.             — You’re just too good to be true… — они текут изо рта, и Дека прикрывает глаза, подставляя лицо белому свету софитов.