На полях сожжённых страниц

Она давно не запоминает сны, но по влажной пленке на коже знает — ей снилось дерьмо. Она выныривает в настоящем, воняющим мочой, потом и духами из перехода, и жадно хватает ртом спертый воздух. Под пальцами скользит влажная простыня, на обоях цветет жирная черная плесень, забираясь на потолок. Когда она садится, комната приплясывает вокруг в ритме данс-макабр, мозги закручиваются спиралью вместе с желудком из глубин ее нутра исторгается раскатистая кислая отрыжка. С потолка неизбежно сыпятся вопросы, колотя по затылку: кто я? где я? И на миг она замирает в объятиях мягкого страха — о! Ей бы сбежать домой, к маме с папой, под уютное крылышко, где все хорошо и стабильно, а главное — всё в абсолютном и полном порядке, и нет ни грязи, ни дерьма, ни пропитавшей воздух безысходности. Потом объятия разжимаются и она летит вниз, разбивая голову о спинку кровати, и перед глазами взрываются черно-красные пятна. Твою мать. Ну разве не стоит свобода этого страха? Никто по-настоящему не бывает свободен, ведь вокруг столько правил: ходи на работу к девяти, готовь еду, заботься о муже (жене?), не ходи по ночам по улицам города; анархия помещается на страницах порнхаба, умещаясь в десять минут судорожной дрочки. Свободным быть можно, но очень недолго. Свобода — крайне лимитированная дрянь. Она закрывает глаза и думает — о чем еще может думать баба? Конечно, о Нем, вот так, с большой буквы, потому что ей так хочется; потому что думать по имени слишком больно, и нож проворачивается прямо в сердце, заставляя сжиматься и вонзать ногти под кожу. Она думает, а не могло бы?.. — и знает, что нет, не могло, не могло никогда, и в тысячах параллельных вселенных, и уж точно не тогда, когда она все проебала. Ну в самом деле, что — присоединиться к его упорядоченному тихому мирку и навсегда лишиться свободы? Готовить борщ и улыбаться его маме, и делать вид, что тебя не тошнит, нет-нет, совсем не тошнит от мещанской избыточности, обоев с цветочками и разговоров о рецептах пельменей — мужчина ведь должен быть сыт, доволен и оттрахан до изнеможения. Изо рта вырывается стон, и она утыкается лбом в подушку. Жаль, что она никогда не узнает.