На полях сожжённых страниц

I'm a walkin' in the rain Tears are fallin' and I feel a pain Wishin' you were here by me To end this misery And I wonder, I wa wa wa wa wonder Why, why why why why why She ran away And I wonder where she will stay My little runaway

Воздух сыр, душен, влажен и забирается в легкие, оседая в бронхах мелкой дождевой моросью. Дышать тяжело — дышать в такой ливень всегда тяжело — но это не стоит его внимания. Он идет по улице, как можно выше поднимая воротник, прижимая его к затылку, и мокрые волосы противно облепляют кожу. Воротник не помогает — но зонта у него нет, и защититься от буйства стихии нечем. Ему это нравится. Холод окутывает его тяжелым облаком намокших брюк, затекших за шиворот струй, промоченных ботинок; по правую руку ручьи несут сигаретные бычки, смятые чеки, сухие листья и обрывки пакетов — и яростно ревут в ливневых стоках, заглушая звуки. Рев двигателей. Шелест шин. Разговоры людей. Все вынуждены перекрикивать дождь, если они хотят быть услышанными — если они не хотят пропасть, раствориться в серой пелене тумана, слиться с серыми домами, навсегда впитавшись в пористый серый кирпич. Серость — это ничто; серость — это всё. Серость — это смешение всех цветов мира. Дождь уравнивает всех. С железных козырьков хлещут струи воды, грохоча в трубах, и шелест воды перекрывает и этот звук тоже; в мире нет ничего, кроме дождя и неба. На миг он чувствует себя Ноем — но у него нет ковчега, и скорее ему суждено утонуть. Он щурится на серое небо — солнечные лучи преломляются сквозь облака, и все небо сияет мягким рассеянным светом. Капли срываются с неба и разбиваются насмерть о серый асфальт, вспенивая широкие лужи — звук скрадывается, размывается в едином (сером) шуме, в симфонии звука, симфонии цвета, симфонии серости. Серость содержит в себе всё сущее мира. Он запрокидывает голову, и потоки воды заливают глаза, стекают по коже, сбегая и прячась во влажных волосах, забиваются в нос, проваливаясь в горло ледяным ручьем. Дышать нечем. И он вовсе не против.