жвачка

      — И долго ты тут сидишь? — Очако со спортивной сумкой на плече смотрит на него сверху вниз.       Бакуго молчит, поднимает глаза на неё; он плохо помнит, как дошёл до двери её квартиры, просто ноги всегда несли сюда сами.       — Почему не зашёл? У тебя же есть ключ, — открывает дверь, сбрасывает кроссовки, кидает сумку в коридоре и проходит.       — Тебя ждал, — Кацуки поднимается с холодной плитки и следует за ней.       Урарака, уставшая, с ноющими мышцами, в спортивном топе и лосинах, щеки красные и волосы растрёпанные(видимо наскоро высушены в душевой спортзала). Она заваривает ромашковый чай.       — Я могу…       — Перекантоваться у меня? Конечно, ты же всегда сбегаешь сюда, — вроде насмешка, но добрая, как и всегда.       — Я всё проебал.       — Шото?       — Он ушёл. Совсем.       — А ты?       — Люблю его. Кажется.       Очако ставит кружку перед ним, пока Кацуки прячет лицо в руках; сама отходит к окну, отпивает свой чай, смотрит задумчиво и усмехается ломано. — Тебе не идёт разводить сопли. Я лучше других знаю, всё что ты любишь — ебаться, драйв и терять голову. И вот кто-то впервые пошёл тебе на перекор. Если любишь — оставь его в покое, ты же знаешь, после всего, — она прерывается, будто одергивает себя, подходит к столу и, спиной упираясь в него, аккуратно накрывает его руки своими. — Прости, что-то меня занесло.       — Нет, — переплетает пальцы неуверенным движением. — Ты права, я  блядский эгоист и портил ему жизнь. Он заслужил лучшего.       Очако улыбается устало: — Тебе нужно постараться стать лучше, возможно, тогда ты сможешь всё залатать.       — Я не знаю, не знаю что делать. Пересрался с ребятами, довёл Джиро, — Бакуго прикрывает глаза, у него ,кажется, не осталось сил даже хмуриться, — его лицо непривычно спокойно.       — Она быстро остывает, ты знаешь. Думаю, вам всем нужно немного отдохнуть. Наберёшься сил, и вперёд — исправлять косяки.       — Ты охуенная, знаешь?       — Хорош подлизываться, а то выгоню на диван, — Урарака поставила недопитый чай к раковине и пошла в спальню, скидывая одежду на ходу. — Будешь стягивать одеяло — улетишь нахуй с кровати.       — Понял. Принял, — Кацуки засмеялся впервые за вечер, на душе у него посветлело, — как всегда рядом с Уравити.       Друзья по сексу — секс по дружбе. Как кому нравится, они оба всегда на легке, или делают вид; Кацуки не привык к постоянству, но всегда возвращался к ней.       Урарака изводила себя — во всех смыслах. Тренировки — значит до боли в мышцах невыносимой, и чтобы сил оставалось только на упасть и заснуть. Она была слабой когда-то и больше ей не хотелось. И в этом плане Бакуго идеально ей подходил: никогда не церемонится, берет своё грубо. То что нужно, чтобы забыться, не чувствовать себя недооценённой.       Она выставляла его на утро, если он не уходил сам, беседы были тратой времени.       Они в общей компании, отмечали , кажется, чей-то день рождения. Кацуки планировал выпить и поебаться и точно не планировал держать волосы Очако, пока её выворачивает с куска торта, который ей пропихнул он же. Что за пиздец.       Он никогда раньше не видел, как она ест — только дошло.       Она закашливается, руками цепляется за стены грязной кабинки; оборачивается, смотрит зло расплывшимися глазами, отталкивает его и пьёт воду из-под крана; хлопает дверью.       У неё были длинные мягкие волосы и аккуратная чёлка, но Бакуго её такой почти не помнит.       На следующий концерт она пришла с не шибко ровным каре, а поймав его взгляд со сцены — только улыбнулась с вызовом. Больше ничего не усложнялось, обсуждать что-то кроме «к тебе или ко мне?» у них вышло спонтанно, и было принято решение — пустить всё на самотёк. Так всё в общем и осталось.       Появление Шото внесло корректировки, вычеркнув из их взаимоотношений пункт «ебля», но помимо этого всё осталось по-прежнему. Факт того, что Уравити точно и наверняка в это время с кем-то другим и даже говорили у неё какой-то парень, — подбешивал, но на ревность был наложен строгий запрет. Да и ревностью это вряд ли можно назвать — Бакуго просто любил присваивать себе, не важно: людей или вещи.       Но не прокатило, забавно, ни с Тодороки, ни с Ураракой.       А, как известно, невзятые вершины тянут сильнее всего. Только вот он не знает, к чему его тянет, и чего он хочет.       Уравити спит крепко, тихо посапывая, и раскинув по кровати руки. Кацуки думает, что не заслужил её.       А ещё он думает, что всё это пиздецки горько, но впервые на фоне тревожной злости появилось спокойное осознание: если так лучше для Шото — то это правильно. Он засыпает с этой мыслью.