Ядовитые капли

Холодно… Холодно… Адель не чувствует в собственном теле ни капельки жизни. Она не слышит ни единого шороха, не чувствует прикосновений Ферида. Её бледная кожа стала настолько же холодной, как и пальцы Батори. Большие белоснежные бусины слегка сжимают тонкую девичью шейку. Щёлк! И колье замкнулось. — Ты сегодня неотразима, душенька моя, — делает комплимент пленнице вампир, прикрывая колье сзади длинными тёмными пышными волосами. Баранова молчит. Слов больше нет, мыслей тоже, хотя ещё вчера девушка металась и плакала, умоляя Ферида привести её к Микаэле. Что же случилось сегодня? Полные губы так плотно сжаты, что стали бледно-розовыми, румянец спал с щёк, в глазах погас блеск. Поражение… Конец… Зачем бороться дальше? Зачем жить дальше против течения, если света в конце туннеля нет? — Иди за мной, — тихо шепчет Батори, тянет за собой Адель, которая повинуется его воле. Мика… Мика… Это имя ещё иногда всплывает в голове пленницы. Волнистые светлые волосы, алые глаза, тонкие губы, широкая грудь, длинные тонкие пальцы — это всего лишь отдельные детали далёкого образа, который почти исчез. Баранова сама не могла понять, почему до сих пор лелеет его образ. Он враг, как и все вампиры, однако что-то больно сжимает сердце. Седьмой прародитель заводит девушку в просторный зал, заставляет Адель сесть на колени на холодный пол. Глаза сами закрываются, веки наливаются тяжестью. Военная не знает точно, чего можно ожидать от мужчины, но догадывается. От каждой новой догадки становится дурно. Быть может, это не догадки туманят разум, а усталость и голод, которые сопровождают пленницу несколько дней. — Ты навсегда останешься такой прекрасной, — вампир снимает с руки белую перчатку, небрежно бросает её на пол и тыльной стороной ладони осторожно гладит немного огрубевшую кожу девичьей щеки. Баранова готова принять свою участь. Она всю жизнь боролась против всего мира, но, видимо, невозможно прыгнуть выше головы. Первые маленькие победы были опьяняющими, первая враждебная кровь, словно опиум, дарила желанное блаженство. И Адель тогда поддалась этому опьянению. Надо было остановиться вовремя. «Убийство Хакуи и Батори принесло бы мне много славы и богатства. Ах, зачем, зачем я тогда так мечтала о повышении?! Лучше бы защищала сейчас своих ребят! Как они там без меня?» — корила себя девушка. Мужчина страстно поцеловал пленницу в обнажённую шею, затем губы, дрожащие веки. На мгновение его сердце затрепетало от невинной красоты хрупкого существа, которое называют женщиной. Он хотел бы полюбить Адель, но знал, что это невозможно. Его мимолётный трепет — всего лишь крупица, оставшаяся от прошлой человеческой жизни. Она не сможет возродить человека Батори, не может изменить вампира Батори. Вампир прокусывает собственную руку до крови, которая медленно стекает с длинных клыков, тонкими струйками течёт к изящным мужским пальцам. Ферид протягивает Барановой руку, почти прикасаясь к плотно сжатым губам. Военная знает, что будет, если она выпьет хотя бы каплю вампирской крови. Сначала разум девушки сопротивляется мыслям о вечной жизни, потом сопротивление спадает. «Быть может, в той вечной жизни мне повезёт куда больше, чем в человеческой. Быть может, мне нужно было родиться не человеком, а вампиром или любым другим существом,» — размышляет Адель, наблюдая за тем, как алые капли ударяются о пол. — А в вечной жизни не будет страданий?.. — тихо спрашивает хозяина Баранова. Вампир смеётся в ответ, ощущая во рту привкус горечи. Лучше ли жить вечно? Есть ли в ней страдания? Возможно, нет. Возможно, она сама и есть вечное страдание. Адель припадает к окровавленной руке мужчины. Металлический привкус наполняет её маленький вкус, холод разливается по сосудам, вызывая дрожь. В глазах темнеет и девушка падает на пол, наблюдая за горькой ухмылкой Ферида, который понимает, что сломал ещё одну чужую жизнь. Раздаётся грохот. Батори оборачивается в сторону, откуда доносится шум. В зал влетает Мика в разорванной военной форме с многочисленными порезами и синяками. Видно, солдаты хорошо потрепали его в плену. Взгляд юноши падает на тело Адель, которая лежит на белоснежном кафеле, словно красивая фарфоровая кукла.