Дни всей нашей жизни

Запустив руки в карманы и опустив голову, Роджер упорно шёл против ветра, проваливаясь в мягкий рассыпчатый песок. Тёплое дыхание мая сильно лохматило его мягкие соломенные волосы и слабо трепетало маленьким живым существом, забравшись внутрь его рубашки. Монтрё потихоньку увлажнял воздух первыми нотками вечерней свежести, лениво развеивая стянувшиеся над озером тучи. Он всё ещё думал над тем, что услышал в студии, всё ещё хранил глубоко внутри тот вырвавшийся из заперти плач. Брайану хватило всего мгновения, чтобы сказать за всех. Только сейчас он понял, что ему нужно для песни. Ему нужен этот плач. Гитарное соло. Обязательно. Теперь хоть есть, от чего отталкиваться. Это будет невероятно сильная песня, мать его! Роджер был готов поклясться чем угодно, что это будет лучшая его песня. В ней должно быть обо всём. Она должна охватывать каждое чувство, сжимать каждое трепещущее сердце. Но… что это всё? Дружба или любовь, чувства или друзья, или же что-то ещё?.. — Ты ушёл, — донёсся из-за его плеча тихий голос Фреда, — Что ты хотел этим сказать? — Да так, ничего, — вздохнул Роджер, сбавляя шаг, — Сам знаешь. Фред шёл рядом с ним, бесшумно ступая по твёрдому мокрому песку. Слабые волны, осторожно вытягиваясь из озера, легонько лизали его ступни и вспенивали песок под его ногами. Он наблюдал за ними с неподдельным интересом, будто видел это первый раз в своей жизни. Роджер вслушался в глухие звуки его шагов, и ему понравился этот тихий произвольный ритм. Что, если попробовать использовать его в своей песне?.. — Что это было, Фред? — наконец, спросил Роджер. — Ты это о чём, дорогой? — Тогда, в студии. Фредди посмотрел на него честными глазами. — Это не любовь, дорогуша. — Если не любовь, то что тогда? Тебе просто захотелось поцеловать его? Вот так, у всех на виду? Фред вздохнул. — Это совсем другое, Роджер. Это не тот поцелуй, что оставляют влюблённые. Это не наш поцелуй, дорогой. Мне просто захотелось попробовать его на вкус, коснуться губами его души, понимаешь? Он столько времени был рядом, и мне захотелось дотронуться до его света. — А Дики ты тоже целовал? — в голосе Роджера прозвенели весёлые нотки. Он не расстроился и не сердился, его вообще это не трогало, на самом деле. Фредди усмехнулся. — Нет, Дики я не целовал. Да он и не поймёт, я думаю. — Ещё бы! — фыркнул Роджер, — Я бы тоже этого не понял! Тучи тихо таяли, утекая в небо тоненькими перистыми струйками молочного шлейфа. Ветер медленно утихал, уступая место безветренной предвечерней тишине. Монтрё молча наблюдал за ними, закапывая каждое слово и каждое мгновение в тёплый песок, чтобы затем, когда-нибудь, их можно было откопать и насладиться снова. — Так ты подумал, о чём будешь писать? — поинтересовался Фред. — Не знаю даже, — пожал плечами Роджер, — Я догадываюсь, но всё очень смутно, как в тумане. Мне не разглядеть в этом целостной картины. — Рано или поздно туман рассеется сам по себе, дорогуша, — сказал Фред, — Ты только не думай об этом всерьёз, и всё напишется, сложится и придумается само. — Если бы! — хмыкнул Роджер. — Я так и пишу. Роджер неопределённо развёл руками и вздохнул. На белую рубашку Фреда сел маленький серый мотылёк, и Фредди осторожно смахнул его, с улыбкой подтолкнув пальцами. Ночная бабочка расправила крылышки и неслышно испарилась в воздухе. Роджеру почему-то вдруг захотелось стать этим мотыльком, чтобы Фредди так же нежно дотронулся до него и посмотрел с такой же любящей улыбкой. — Знаешь, Фред, — вдруг тихо сказал Роджер, — Я хотел бы написать обо всём. О нас с Брайаном и Дики, о тихих летних вечерах. Но нельзя же впихнуть в песню целую жизнь! — В песне может уместиться целый мир, дорогуша, — мягко возразил Фредди, — Подумай, что в этом мире тебе дороже всего. Дети, друзья, жена, автомобили, — тут он задорно усмехнулся, — дом, родители — что, Роджер? Роджер молчал, задумчиво глядя в сияющие глаза своего друга. Фредди улыбнулся ему, затем повернулся и тихо удалился навстречу маленькому уютному домику вдали. А Роджер так и остался стоять на берегу, размышляя над его словами. «— Что для меня дороже всего? — думал Роджер, смотря на удаляющуюся костлявую фигурку лучшего друга и представляя себе смеющееся, полное жизни и здоровья смуглое лицо двадцатитрёхлетнего Фарруха Булсары, — За что я мог бы отдать всё на свете?..» Ответ пришёл сам собой, из ниоткуда — за дни всей нашей жизни…