Орочимару

— Ну что? Принёс? — шепотом спросил Джирайя, нервно потирая ладони и оглядываясь по сторонам. «Будто бы я к тебе за чем другим так ночью и прибежал бы», — недовольно подумал Орочимару и молча продемонстрировал, вытащив из-за пазухи, принесённое — деревяную, во всё лицо маску. Не так давно эта наскоро выстроганная вещица принадлежала одному не шибко везучему разбойнику, шайка которого промышляла последние пару месяцев грабежами на границе со страной Ветра. Промышляла, да недолго, потому что не любящие терпеть убытки торгаши наняли спец-отряд из Конохи. В итоге после удачно завершенной миссии Джирайя выпросил эту самую маску себе. В качестве трофея, как было заявлено сэнсею. А вчера вечером этот самый «трофей», укутанный в тряпки и тайком, он вручил ничего не понимающему Орочимару, упросив выкрасить маску как придётся, лишь бы было не узнать. И, что возмутило змея более всего прочего, велел прийти с ней на закате к одному местечку на окраине, которое пользовалось в Конохе заслуженно дурной славой. Немало эти подозрительные заросли чахлого хеномелеса на задворках игрального дома повидали простачков, загрёбших за игровым столом солидный куш, да так же быстро с денежками и распростившихся прямо за порогом заведения. Зачем да почему — сокомандник пояснять не стал, сказав лишь перед уходом, что всё завтра. — О! Обалденно! — восхищённо присвистнул Джирайя, повертев в руках так и эдак действительно изменившийся до неузнаваемости элемент маскировки, после чего спихнул змею обратно, а сверху накинул какого-то чёрного тряпья. — А теперь держи это и переоде… — Зачем? — изогнув одну бровь, точь-в-точь как некогда ома, перебил его охрипающим с недавних пор голосом Орочи. Он брезгливо оглядел врученные тряпки, которые при более внимательном рассмотрении оказалась чьими-то старыми тренировочными кимоно со штанами. И, вероятнее всего, нагло спизженными у кого-то из сэнсеев, на что указывали большой размер, изношенность материала и тип пошива, который никто не использовал в Конохе уж поди лет десять как. По причине появления швейных машинок. Орочимару насторожённо принюхался, но тут же фыркнул с облегчением — обрадовало, что этот идиот додумался их хоть выстирать. — А затем, что ты должен помочь мне завоевать Цунадэ! — Должен? — подняв теперь и вторую бровь, уточнил Орочи. Не то чтобы он удивился подобной наглости, ведь за последний год работы в одной команде и, как следствие, вынужденного общения, он успел привыкнуть к самым разнообразным выходкам сокомандника. Потому и вопрос этот прозвучал больше как риторический. «Да шукаку в сраку всё это! — раздражённо подумал Орочимару теми словами, какими обычно выражал свои мысли Джирайя. И тут же скривился, прикусив кончик языка, будто успел обронить что-то нечаянно вслух: — Гадство! Вот уж точно говорят — с кем поведёшься!» От всего этого он отрывисто выдохнул и, не став дожидаться каких-либо реакций со стороны выдумщика, просто и спокойно разжал пальцы. И всё, что было в руках, в тот же миг плюхнулось на пыльную тропу. Пожалуй, хватит. С него на сегодня достаточно бессмысленной траты времени. Он более не желал выслушивать Джирайю и уж тем более принимать участие в чём-либо сомнительном. Особенно в неоплачиваемых операциях лохматых неудачников по захвату неуступчивых химэ отвратного поведения. Да и вообще, время было позднее, завтра по рассвету нужно было успеть на тренировку, а он уже вторые сутки, как толком не ел. И вообще планировал перед сном просмотреть пару свитков из сэнсеевой библиотеки… Но не успел змей развернуться, чтобы спокойно отправиться восвояси, как на облаченное в тонкий хлопок плечо опустилась широкая горячая ладонь. — Да! Вот наш план, — ударил в ухо полный энтузиазма голос Джирайи, который совершенно не растерялся и уже успел одной рукой ухватить с земли своё барахло, а другой — сцапать Орочи на полушаге к отступлению. И крепко прижать к себе, чтоб не слинял. — Ты сменишь облик и наедешь на Цунадэ. Понимаешь? Смотри, она, когда при деньгах, обязательно идёт сюда поиграть. И домой возвращается этой дорогой, — он указал на узкую неосвещённую тропку, извилисто уходящую в тёмные заросли. — Ты её припугнёшь, а потом появлюсь я, весь такой крутой, и, типа, прогоню тебя. И тогда Цунадэ скажет: «Джирайя, ты такой крутой парень! Давай сходим на свидание!» — невообразимо как изменив свой ломающийся бас на фальцет, заверещал он. И закривлялся в нелепой попытке изобразить бескрайне благодарную сокомандницу. Вот уж точно небылица… Орочимару это даже позабавило бы, будь он в лучшем расположении духа. И сыт. И может быть даже и улыбнулся бы. Совсем чутка, незаметно, самым уголком губ, дабы не выдать своего истинного отношения к происходящему. Вот только сейчас его внезапно оцепеневший мозг отказался что-либо воспринимать и делать вообще. Потому что… Рука. Все его мысли с самого момента прикосновения моментально утекли к руке Джи, что бесцеремонно так и продолжала лежать на его узких плечах. И какой же тяжёлой была эта рука! Уже в его грёбанные четырнадцать лет такой — да чем этот боров питается? И горячей, что лучше всего чувствовалось слева, где широкая ладонь парня крепко стиснула его тощее плечо. Змей даже дышать перестал, внезапно потеряв связь с реальностью и борясь со странным, взявшимся из ниоткуда желанием потянуться туда, где было ещё горячее. Поближе к самому хозяину руки. К телу. Новые ощущения накрыли с головой и затопили сознание. Никогда ещё до этого момента никто из теплокровных двуногих его так не трогал. Так крепко, близко и настолько тесно. Никогда! Ведь даже в отработке навыков рукопашного боя Орочимару всегда предпочитал сводить телесные контакты с горячими, потными, а оттого и дурно пахнущими людьми к минимуму. И, что уж там, во всех спаррингах змей неизменно выходил победителем. «Биджева девятка! Это всё, наверное, от голода, — судорожно пытался он найти объяснение своему необычному состоянию. — И кожа… Ещё слишком чувствительная. Да чтоб эта проклятая линька больше не наступила!» — Зачем тебе всё это? — спросил наконец Орочи, сбрасывая необычное наваждение и обрывками от обрывков припомная, о чём там вообще бухтел ему Джи. Сбросить бы и руку, что так отвлекала его от всего остального мира, да вот что-то никак не выходило. Не получалось. Не моглось… Или не хотелось? — А? — не ослабляя хватки, удивлённо акнул лохматый и заглянул напряжённо застывшему змею в лицо. Да так заглянул, что меж их носами осталось всего несколько сантиметров. Орочимару, соображай он сейчас лучше, мог бы пересчитать все веснушки, что бледно-серыми, незаметными издали точками обсыпали кожу щёк товарища по команде. И его густые, как оказалось, ресницы. И ярко-красные сосудики, что формировали причудливые, растущие вниз, стрелки на нижних веках… под чернющими, бездонными глазами… Как же ему в этот момент стало жарко! Просто так. Без ничего. Всегда спокойное сердце больно вздрогнуло, потеряв ритм, испуганно стукнулось и потом быстро-быстро застучало об рёбра. Что это?.. Как это?.. Тупоголовый Джирайя, конечно же, всегда был бестактным и постоянно вторгался в чьё-либо личное пространство. В том числе и в змеево. За что периодически от него и огребал… Но вот такое позорное оцепенение с Орочимару случалось впервые. Он всё-таки змей, потомок великих нагов, а не жалкая лягушка, чтобы вести себя подобным образом! Что бы сейчас о нём подумал ата, будь он в этом мире? Что бы подумал… ома? И, впервые не одержав победы в этом спонтанном состязании взглядов, Орочимару отвернулся. — Зачем вообще… это всё? — спросил он, с трудом сохраняя внешнее спокойствие и равнодушный тон. — Не понимаю. Не то, чтобы его ответ сильно волновал — хотелось просто отвлечься и вернуть себя привычного — но то было правдой. Змей душой не кривил и впрямь не понимал, для чего нужны все эти бессмысленные и, что важнее прочего, безрезультатные действия? Ну добьётся он этого непонятного свидания с Цунадэ, а дальше-то… что? Орочи из свитков знал и даже сам наблюдал, как некоторые птицы в определённое для каждого вида время года ритуально танцуют вокруг своих самок, добиваясь их благосклонности. Неадекватно-бурная деятельность лохматого напоминала ему эти танцы. Но вот только птицы то делали это ради того, чтобы после вместе свить гнездо. И вывести птенцов. Думал ли Джирайя именно о продолжении рода, генерируя своей пустой головой эти бредовые планы? Вот уж точно нет. Этот «всё-ещё-сам-ребенок» до сих пор не усвоил значение слова «ответственность». Так что желание обзавестись потомством, о котором придётся заботиться большую часть и без того короткой человеческой жизни, здесь точно было ни при чём. Разве что, ради… спаривания? Но это тоже было так… так… глупо? Бессмысленно? Ома как-то упоминал, когда они помогали одному больному опухолью человеку, что люди по природе своей имеют слабость совершать действие не ради достижения какой-либо цели, а ради самого действия. Таким же образом, говорил он, вела себя и болезнь того самого человека: росла и пожирала его тело не ради самой себя, а просто ради того, чтобы расти и питаться, убивая своего хозяина и не имея возможности распространиться и жить дальше. Вот такой абсурд. Орочимару этого тогда не понял, будучи ещё совсем мелким, не понимал и сейчас. И, видимо, постичь эту сторону странной и не подчиняющейся никаким законам логики и разума человеческой жизни ему никогда не удастся… Джи судя по всему тоже нехило озадачился и призадумался всерьёз: нахмурился, отвернулся, уставился в темень сада. В размышлениях над этим вопросом он как-то неожиданно и неуловимо изменился. Словно стал серьёзнее и будто бы даже немного взрослее. И теперь настал черёд Орочимару внимательно, но всё так же незаметно, вглядеться в профиль лица сокомандника. Змей и дышать перестал, боясь что-нибудь пропустить в этих мгновениях. В надежде на… на что? Наверное на то, что сейчас узреет ещё одну, новую, скрытую от посторонних глаз сторону личности этого парня. Ведь этот шут бобовый определённо умел удивлять. Взять хотя бы его недавнее нелегальное и, что уж там — весьма опасное, перемещение на гору Миябоку, где этот дурень каким-то совершенно неведомым для всех образом исхитрился заключить контракт не только с достаточно мощным призывным животным, но и получить обучение режиму мудреца у самих жабьих мастеров! Отставшая в призывной технике по причине собственной самоуверенности Цунадэ от этой новости кипятилась и колотила Джи за каждый косяк почти месяц. А Орочимару… не завидовал. И продолжал дышать ровно, ибо этой простецкой технике он сам научился тогда, когда ата был ещё жив. Просто не распространялся об этом. Что касаемо до режима мудреца, то змей не мог его освоить в той форме, в которой его постигают люди. Зато у потомков нагов имелись за пазухой иные, более впечатляющие фишки. О которых он также благоразумно продолжал умалчивать. Всему. Своё. Время. — Знаешь, я хочу… — начал было Джи, но тут же замолк. Он сделал неопределённый жест рукой, словно ища вовне ответ на тот вопрос, которым, наверное, сам задал себе впервые. Но вскоре хмыкнул и, вернув себе прежнюю дурашливую непосредственность, растянул губы в самой идиотской из всех своих улыбок. — Засесть глубоко в её душе! О-о-оч-чень глубоко-о-о… Прямо между… Ну, знаешь, её этих… сисечек, — добавил он шёпотом и нелепо подёргал бровями, словно договаривая этим «ну ты понимаешь, о чем я». И Орочимару, грустно удивляясь сам себе, понял. И, что печальнее всего, понял правильно. «И на что я, спрашивается, надеялся? — разочарованно поджал он губы и, успев прикрыть лицо маской, закатил-таки глаза, — Как всегда — на уме у придурка очередная дешёвая похабщина». — Она уже рядом, — прохрипел змей, как обычно задолго до почувствовав приближение уже знакомого тепла со стороны обозначенной лохматым тропы. — Что? — тут же вскинулся тот и завертелся на месте, высматривая, откуда бы могла появиться химэ. Не увидев в обозримом пространстве и не услышав никого вообще, он обернулся, но змея уже и след простыл. В итоге подзависнув на пару секунд, Джирайя озадаченно почесал в затылке и только после этого, пожав сам себе плечами, убежал искать укромное местечко. Орочимару бесстрастно наблюдал за его мельтешениями с ветви ближайшего дерева. За это время он уже успел накинуть поверх собственной одежды чужое тряпьё и смириться с участью Хёттоко¹. На успешный исход этого представления он и не рассчитывал, желая лишь поскорее отделаться от свалившихся на его голову проблем. И вообще впредь обходить Джирайю с его безумными идеями и горячими ладонями по широкой дуге. «Минут пять позора и домой» — успокаивал Орочи сам себя, выуживая личный, и чего греха таить — не значившийся в штабной картотеке кунай из-за пазухи. И застыл в ожидании. Долго ждать не пришлось. Вскоре на извилистую тропку под тусклый свет луны особенной своей приплясывающей походкой, что появлялась лишь когда Цунадэ случалось пропустить стаканчик-другой, поправляя перекосившийся ворот узкого кимоно на внезапно выросшей за последние месяцы груди, выпрыгнула её высочество Цунадэ. Химэ совершенно явственно была пьяна и, что тоже было совершенно очевидно, только что просадила весь гонорар за последнюю миссию. Потому что переругивалась Цунадэ сама с собой энергично и громко, как подгулявшая на сельском мацури крестьянка, которой стыдиться было нечего и некого в целом свете. — Бид-жу-у… Если бы я в последнем круге пасанула! Мда-а… Говорят, играть в карты — это для дураков, ха! Сами бы вот попробовали! Что ж теперь делать-то, а? Ох, дед Хаши-ик-рама, научил бы лучше меня, дуру, играть! — она внезапно остановилась, уставившись на выкрашенные тёмным лаком ногти длинных пальцев, и закачалась на месте, словно штормило её от сильного ветра. — Он же всегда говорил, что половина успеха — движение рук… То, как бросить кубик… от этого, что ли, зависит, выграешь или проиграешь? Она бы, наверное, ещё долго так стояла, ведя философские беседы сама с собой, но у Орочимару кончилось терпение. Размытой бесшумной тенью он в один прыжок переместился со своей ветки на землю перед сокомандницей в паре метров и встал в полный рост. Вот только та его в упор не заметила, продолжая увлечённо разглядывать сгибающиеся в разный манер пальцы. Секунда. Вторая… Третья… Время для змея стало тянуться невыносимо медленно. ХР-Р-РУСТЬ! — А? Что-о?! — на звук медленно раздавливаемой ветки Цунадэ наконец соизволила отвлечься от своего невероятно занимательного дела и поднять взгляд на тёмную фигуру без лица. — Ты кто ещё такой? — еле выговорила она заплетающимся языком, сжав при том кулаки и тут же пуская в них чакру. Но покачиваться при этом не перестала. — Отвянь, серьёзно, мужик… Я сейчас не в настроении… «Плохо дело, — подумал Орочи, глядя на зеленоватые всполохи в хрупких на вид ручках. — Точно проиграла всё до последнего рё. Ну вот и что мне с этим делать? Сейчас она ещё более неадекватная, чем обычно. В таком состоянии она может навредить и себе, и окружающему пространству. Калечить её нельзя. Оглушать — бессмысленно. Убивать — тем более… Ладно, — решил он и, перехватив кунай на иной манер, встал в примитивную боевую стойку, какую больше всего любят делать люди, изображая опасных противников. — Попрыгаю немного вокруг, да уйду. А придурок пусть потом сам разбирается с тем, что из этого получится». — Только попробуй, гад, — угрожающе прорычала химэ заметив, что тень приготовилась к нападению. — И тебе ха- ик-на! Орочи медленно, насколько смог, метнулся в сторону и к ней так, чтобы пьяная Цунадэ успела его заметить и отбиться. И та, о чудо, заметила. Резко повернулась и выбросила ногу вверх, метя в голову. Орочи легко увернулся, уходя ей за спину. Цунадэ снова развернулась и даже успела выставить блок от прямого удара кунаем. Орочи сделал вид, что хочет сделать подсечку, давая возможность неповоротливой химэ обойти этот ход. И Цунадэ, не будь совсем дурой, это сделала и даже выбила оружие из его рук. Орочи тут же отпрыгнул на шаг назад и решил дать той передышку, изображая, что будто бы сам утомился. «Да где этого ненормального-то носит? — раздражённо подумал змей. — Мне что, до рассвета тут вокруг неё скакать?» — Ну всё! Ты сам напросился! — оторвав сломанный ноготь, проорала взбешенная Цунадэ и, собрав всю имеющуюся чакру в ноге, ударила той оземь. Оглушающий грохот и землетрясение от этого удара должны были перебудить как минимум всю Коноху. Орочимару без труда ушёл из зоны поражения и теперь снова сидел в густой листве ближайшего дерева, наблюдая за тем, как оседают клубы пыли и наконец-то спешит со стороны города к эпицентру событий главный зачинщик произошедшего. — Цунадэ! Цунадэ, ты там в порядке? — кричал издали горе-спаситель, размахивая руками. — Я уже бегу, так что… не… вол… нуй-ся… — запинаясь, закончил он свою мысль и в полнейшем недоумении уставился на грязную, злющую, как сам десятый биджу, Цунадэ в окружении вывороченных глыб земли. — Да ладно! — Ты?! — взвизгнула та, вытряхивая из волос траву и комочки грязи. — А ты ещё что тут делаешь? — Цу, так я это… — тут же начал мямлить лохматый, в защитном жесте выставив перед собой руки. — Вообще-то я… Ну это, слушай… Ты сегодня выглядишь чертовски привлекательно… Прям вообще! Ситуация явно пошла по… в общем не по тому пути, по которому планировалось. И даже не рядом. На этом моменте Орочимару спустился с дерева, подобрал свой кунай валявшийся на его удачу прям под ногами, и не спеша, на ходу избавляясь от кимоно и штанов, протопал мимо офигевших — каждый по своей причине — сокомандников. — Всё, Джирайя, — прошипел он напоследок, бросая маску под ноги лохматому. — Я ухожу. — Не поняла? — тут же рявкнула Цунадэ и без промедлений сцапала собравшегося удрать Джи за ворот. — А ну стоять! — Аха-ха-ха! Цу, я тебе, ха-ха… В смысле, мы с Орочи тебе сейчас всё объясним! Ха-ха! Мы это… Ой! Ай! Да погоди ты! Орочимару уходил медленно и не оборачиваясь, сразу к своему дому. Ночь за пределами Конохи была приятно тихой, а прохлада понемногу успокаивала переполошенное случившимся сознание. Она успела подкинуть ему много того, о чём стоило подумать наедине с самим собой и разобраться в этом. И вызывали беспричинную радость доносившиеся со спины и стихающие с каждым следующим шагом крики от души избиваемого сокомандника.

***

— Пс! — прошипел Джирайя, высунув свою еще сильнее обросшую за последний год и по-прежнему ни разу не чесанную голову из самого неудобного и вонючего из всех имеющихся вариантов укрытия. И в подзывающем жесте помахал стоящему в кустах Орочимару: — Сюда! Однако распространяющий вокруг себя черную ауру змей шевелиться совсем не торопился. Во-первых, придурок так и не удосужился ему пояснить, куда и зачем он вытащил его на ночь глядя. Из трудом нагретой постели перед, к слову так, долгосрочной миссией ранга В! Ранга, чтоб тебя, В, Джирайя! А во-вторых, Орочи по тем же причинам пару часов назад весьма плотно поел и планировал до рассвета лежать неподвижно. В теплом коконе из одеял и сонливом процессе переваривания. И вот вообще никак не планировал двигаться. — Хэй, Орыч! Не ссы! — подбадривающе зашипел лохматый, как обычно расценив его заминку по своему. — Давай быстрее! «Убью» — спокойно пообещал себе Орочимару и бесшумно, в один легкий прыжок и два невесомых шага, переместился за большой мусорный бак, к своему непутевому сокоманднику. Змей не выносил этого издевательства над своим именем, делавшим похожим то на кличку. И даже говорил об этом Джирайе. Прямым текстом. Без намеков! И не раз. Но бестолку. Лохматый пропускал просьбы мимо ушей и упорно продолжил делать по-своему. А Орочимару очень не любил повторять что-либо по несколько раз. Только вот почему терпел это из разу в раз — уже и сам не понимал. — Ну чего тянешься? Опоздаем же! — запричитал Джирайя и, схватив змея за рукав кимоно, ломанулся в глубь проулка. — И вообще всё пропустим! Я тебя больше брать с собой не стану! И даже не проси! «Тихо и безболезненно — недоумок даже ничего не почувствует. Безболезненно — это же гуманно, не так ли? — продолжил размышлять о расправе Орочи, с легкостью следуя за пыхтящим на бегу как три кабана Джирайей. — Тело запечатаю, а свиток — сожгу». Причин убить Джирайю, помимо этой, за последние два года совместной работы у Орочимару набралось более, чем предостаточно. На три горы размером с Фудзияму. И, разумеется, не только у него. Ведь пустоголовый всегда и всюду опаздывал, постоянно что-то забывал, в процессе выполнения миссии позволял себе отвлекаться на всякую ерунду, клал с прибором на субординацию, абсолютно по-идиотски и всегда не к месту шутил и сам же над своими шутейками потом ржал, как ненормальный, воровал еду с лотков торговцев, таскал женское бельё с верёвок, где оно сушилось… И за всё это его постоянно наказывал Сарутоби, лупила Цунадэ, а в перерывах между этим успевали отвешивать люлей гражданские за разного рода хулиганские деяния. И биджу бы с ним, если бы лохматый сам разгребал всё то дерьмо, которое сотворял… Но как бы не так! Разгребать это самое дерьмо, взяв самую большую лопату — чтобы одним махом управиться — почему-то брался только Орочимару. Случаев, сколько раз он уже спасал Джираеву задницу, было что зёрен риса в базарном мешке. То он в засаду попадет, то в ловушку, то в болото… Или тупо просадит всю чакру на необоснованный вызов своей жабы-переростка! Змей, честное наговское, каждый раз обещал себе, что этот конкретный случай будет последний. И каждый раз, в самую последнюю секунду, спасал дурака от неминуемой гибели. И каждый раз надеялся, что Джирайя не узнает, почему в последнее время тот вдруг стал настолько везучим. Пробежав пару проулков, лохматый внезапно затормозил у незаметного входа в темную подворотню. Он быстро снял свои деревяные гэта и, приложив палец к губам, а обувь — к груди, кивком головы велел идти за собой. Орочимару же как был бесшумый, злой и обутый, таким же и остался, протискиваясь следом. В этой части города он раньше никогда не бывал. Тут было темно, грязно, ощутимо сыро и пахло плесенью. Одним словом — о-мер-зи-тель-но. Желание прибить сокомандника и бросить тут же становилось с каждым шагом все сильнее и сильнее. — Не споткнись! — прошептал Джирайя через плечо. — Тут постоянно всякий хлам оставляют валяться, — и не глядя, в темноте, протянул руку назад, наверное чтобы снова ухватить змея за рукав. А ухватил за руку. И у Орочимару от этого горячего прикосновения снова что-то щелкнуло в голове, прям промеж ушей, тут же сделав тело… Сделав его всего таким… таким расслабленным. Таким мягким. Отупело податливым. Снова. А Джирайя продолжал вести его за собой, как новорождённого телёнка на веревочке. — Это твой удел — оступаться на ровном месте без причин и калечиться! — огрызнулся Орочи и рывком высвободил руку из горячих пальцев. Плотная кожа, что за полгода после последней линьки должна была огрубеть и стать почти бесчувственной, в месте прикосновения продолжала гореть, словно обожженная. И змей, дабы избавиться от всех этих ощущений, скрутил её жгутом. «Наги-прародители! Ну что со мной не так?» — застонал он про себя. Орочимару ещё с того раза зарекся приближаться к лохматому на расстояние вытянутой в шпагате ноги. Но гадкое любопытсво каждый раз, как Джирайе взбредало втянуть его во что-нибудь, брало верх над здравомыслием и осторожностью. — Да тихо ты! — шикнул Джи, замирая рядом с высоким забором, у которого в промежутках между досками полосками просачивался неяркий свет. — Мы на месте, — шепнул он одними губами и, отложив гэта в сторонку, припал к одной из щелей. — О дааа… Ками всеблагие, да-да-да… Ну ты чего застыл? — недоуменно спросил Джи, заметив, что змей не делал того же самого, что и он. — Гляди сюда! И Орочимару, оставив наконец руку в покое, не без скепсиса закатив перед этим глаза, глянул в щель между старыми рассохшимися досками. Глянул и внутри от увиденного что-то дрогнуло и оглушительно лопнуло, оставив на несколько секунд после себя в голове едко звенящую тишину. То было терпение змея. — Джи-р-р-р-айя… — первые в жизни не прошипел и не прохрипел, а прорычал он на выдохе. И не без труда, а потому — очень медленно, перевел немигающий, бешенный взгляд золотых глаз на лохматого. Да так и застыл. Потому что этот патлатый кретин привел его сюда, на задворки общественной, как оказалось, купальни, чтобы украдкой поглазеть на то, как… моются женщины. Моются. Женщины. МОЮТСЯ! ЖЕНЩИНЫ!!! Внутри, в противовес внешнему спокойствию, всё орало и взрывалось взбесившимся вулканом. И впервые выдавали внутреннее состояние гневно раздувающиеся крылья маленького носа. — Ты только посмотри, какие там сиськи! — продолжал восторгаться непонятно чему Джи. — Вот бы помять! Ты представляешь — тёплые, мягкие, большущие… Как нырнёшь меж ними носом! Эх, люблю я это дело! Ты не думай, я уже… Орочимару еле задушил в себе желание постучать по этим самым доскам этой лохматой головой, опасаясь выдать своё присутствие здесь. «Тупое. Озабоченное. Животное» — скрипел змей сжатыми в ярости клыками. Он хотел убить Джи. Вот прямо сейчас. И самым жестоким образом. А после — вскрыть черепную коробку и посмотреть, что же там было не так, как у прочих кожаных. Там определённо должен был иметь место какой-нибудь органический дефект! И убийство Джирайи представлялось уже не вопросом личной неприязни, а спасением генофонда популяции и будущего Конохи. Ведь скоро этот уже сейчас не в меру похотливый бабуин вырастет и упаси Боги, и Наги и Ками, начнет плодить себе подобных. И перевоспитание тут не поможет. Бей не бей — уже бесполезно. Нееет… Такую проблему надо решать сразу и радикально, думал змей уже отрешённо, незаметным движением выуживая из широкого рукава вымазанный ядом кунай. Уничтожать сорняки нужно на корню, как учил ома, покуда те не зацвели. Но не успел Орочи занести лезвие над шеей ничего не подозревающего сокомандника, как далеко по проулку почувствовал медленно приближающееся тепло. Хромающее и брякающее на каждом маленьком шажке железным ведром с ещё более горячим содержимым. И, моргнув перед тем пару раз, аккуратно отвел руку. Появление кого-то третьего неизвестного сдуло спышку гнева, словно ветром. В самом деле, ни к чему было марать руки об этого тупицу самому. — Джи, — тихо окликнул он лохматого для проформы. — Я ухожу. Но уже почти слившийся с забором Джирайя не обратил на него ровно никакого внимания, продолжая что-то радостно бормотать себе под нос. Орочимару только на выходе уловил истошный вопль обливаемого кипятком сокомандника и дружные испуганные визги ни в чём не повинных женщин.

***

Блаженство… Орочимару откинул голову на край большой бочки, служившей ему ванной, и прикрыл глаза. По маленькой купальне старого родительского дома медленно проплывали туманом клубы белесоватого пара. Это было чистое удовольствие — отмокнуть и отогреться в горячей воде после такой долгой и трудной миссии, в ходе которой ни у кого не было времени даже пятку лишний раз почесать. Лениво подняв из воды руку, он мельком взглянул на потускневшую бледную чешую тыльной стороны ладони. Не прошло и часа, как отмирающая старая кожа, зудевшая на нём беспрестанно уже неделю, отмокла и, судя по ощущению сонливого облегчения, уже полностью отслоилась от новой. И змей расслабленно выдохнул, закатив глаза. Ебучая линька… Многострадальная. Ненавистная! Всякий раз перед этим событием он становился невообразимо раздражительным. А в последние годы и вовсе начинал плеваться ядом, сутками варясь под уплотнившейся одеревенелой чешуей в кипящей злости на собственную природу. Но всё же находил силы сдерживать себя в руках, чтобы не поубивать всех вокруг в зоне видимости, слышимости и теплового ощущения. И даже умудрялся откуда-то наскрести терпения дождаться завершения процесса отмирания. Решив, что пора, Орочи медленно, но жёстко, с нажимом провёл, словно скальпелем, острым кончиком сенбона посередине лица от лба до верхней губы. И подцепив ногтями края образовавшейся царапины принялся аккуратно, выворачивая по ходу дела наизнанку, стягивать с себя отжившее. С годами, как и обещал ома, он действительно научился делать это терпеливо, но не совсем идеально, как того хотелось — до совершенства Орочи, по собственному мнению, было, что пешим в позе рака до страны снега. И если с головы и волос выползок снялся в общем-то нормально, то на лопатках, где чешуя была крупнее и тверже всего, начались первые проблемы. И змею пришлось завести руки за спину, чтобы понадрывать не собирающиеся отлипать самостоятельно участки. «Опять обрывками» — расстроился Орочи, оглядев маленькие прозрачные лоскутки, и откинул их к печи. Затем отжал, заколол свои длинные волосы сенбоном на макушке, чтоб не тревожили лишний раз, и принялся освобождать своё тело дальше. Спустя треть часа Орочимару наконец снял с себя всё, что осталось, и решился выползать наружу. Как бы хорошо ни было в воде, а вечность в ней не просидишь. Шипя проклятия и поминая всю свою вымершую родню до самого Тысячеглавого, он, изо всех сил стараясь к себе лишний раз не прикасаться, выбрался из бочки и встал, как был нагой, на подготовленное полотенце, собираясь обсыхать. Молодая кожа, за исключением тех мест, что покрывала чешуя, была очень нежной, тонкой и невероятно, почти болезненно, чувствительной. Особенно на шее, по бокам, на животе и на внутренней стороне бёдер. И, что странно, если он притрагивался к себе в этих местах, каждое прикосновение утекало в… в общем, отдавало в самый низ живота, где превращалось в нудное томление, скапливалось, тянуло и никак не могло найти выход, тупой болью мучая тело после каждой линьки почти четверть луны. Кто бы ещё разъяснил ему, нормально это было или же так проявлялись симптомы какого-то недуга? Конечно, с каждой новой линькой чувствительность снижалась, но Орочи всё равно продолжал ощущать себя одним большим оголённым озлобленным и ничего не понимающим о себе нервом. И вот совсем, совсем-совсем не понимал, почему ата с омой ожидали эту ежегодную пытку, аки самый великий из праздников? Поэтому вытираться, то есть прикасаться к себе грубой тканью сразу же после линьки — Ками упасите! Он пока ещё был в своём уме. Да и ни к чему это было. Молодая кожа под старой всегда выделяла смазку, облегчавшую снятие выползка, и он сразу после этого весь был словно обмазанный маслом. А потому и вода с него стекала просто так. Отчаянно борясь со сном, Орочимару перевёл усталый взгляд на старое покрытое пятнами и пооблупившееся по краям зеркало в половину его роста, висевшее напротив. И с равнодушием оглядел себя. Обновлённая бледная кожа и такая же белая чешуя без намека на какой-либо иной цвет слабо мерцали, переливались и искрились под слоем собственного масла и капель воды в слабом свете догорающей свечи. Глаза под прищуренными фиолетовыми веками поблескивали, словно пара новеньких золотых монет. Он вытянулся, но в отличии от того же Джи, мяса не набрал совсем, а так и остался тонким и жилистым. «Дрыщ» назвал его однажды лохматый, за что в тот же миг был ловко опрокинут кверхтормашками наземь. Бледный, длинный, тощий. «Ничего нового» — резюмировал змей и перевёл взгляд на стену. Орочи знал и понимал, что по людским меркам красивым, или даже просто симпатичным считаться не мог. И его это мало трогало, хотя и волей неволей сравнивал свою внешность с теми, на кого люди обычно сворачивали шеи и старались быть похожими. Для человеческого мужчины он был слишком узок в плечах и бледен, для женщины — узок в бёдрах и без этих нелепых мягких мешков, называемых грудью… Да и лицо — ни туда ни сюда. Но это змея ничуть не волновало, в отличие от того, что он совсем не становился похожим на родителей. Ни на того, ни на другого. А ведь он так хотел быть похожим во всём на ата… Вот только тело до сих пор… не пробуждалось. И упрямо молчало, конкретно так подзабив на необходимость самоопределяться. А ведь первые изменения должны были наступить ещё пару лет назад! Тело само должно было показать, какому пути оно более предрасположено: лунному, которому следовал ома, или солнечному, который избрал ата. Родители рассказывали, что все лишенные оков судьбы потомки нагов от рожденья двуутробны. Примерно годам к двенадцати, по завершении первого цикла жизни, тела их созревали и, изменяясь, показывали, к чему более пригодны: зачинать и защищать жизнь, или вынашивать и сохранять её. Однако последнее слово — кем змею становиться и какую роль играть — всегда оставалось за ним самим. Вот, например, ата рассказывал, как он выбрал в своё время путь солнца из-за того, что его пустынному племени требовалась защита. Защита от людей, размножившихся в ту пору хуже саранчи и пожиравших всё вокруг в своём неуёмном аппетите. Выбрал, но не по велению сердца. Он рассказывал, что до этого любил одного свободного нага, который был намного старше его, а потому готовил себя для другой жизни. Но тот погиб в одном из нападений на деревню. А молодому ата пришлось отрезать косу, пройти обяд посвящения раздвоением языка и взять в руки копьё убитого. И забыть о том, о чём мечталось, распрощавшись с путём луны уже навсегда. У омы же всё случилось иначе. Он был одним из старших мек вождя своей деревни в семье из тринадцати змеёнышей. Он вспоминал, что любил нянчиться со своими младшими имо², уже тогда сердцем чувствуя, что его предназначение — стать омой и следовать пути луны. Их наги по лунной линии славились своей плодовитостью настолько, что один из его старших имо выбрал своим солнцем меку царя горных нагов, а за вторым приходил свататься человеческий правитель, чьи владения простирались южнее. Вот только тот имо ему отказал. За что поплатилось жизнью всё их племя. Орочимару же, сколько себя помнил, всегда склонялся к пути солнца. И мечтал, что как только пробьётся узор на спине, он сам срежет себе волосы, а ата раздвоит ему язык. Так он чувствовал сердцем. Ведь даже в жизни среди людей было легче притворяться странно выглядящим мужчиной, чем непонятной женщиной. А о будущем… а о будущем в виде поиска пары Орочи и вовсе не задумывался. Не осталось никого из его рода, кто мог бы ему с этим помочь, так чего было себе изводить душу напрасными мечтаниями… А люди… Самки рода людского, именуемые женщинами, интереса к себе у змея не вызывали. Точнее, вызывали, но какой-то не совсем определённый. Не оформившийся. Непонятный. Ровно такой же, какой и особи пола мужского — ни больше, ни меньше. Нет, люди его уж и вовсе не интересовали. Ни один из них не вызывал в нём никаких сильных чувств, желания узнать поближе, безоглядно довериться или подпустить ближе и прикоснуться… Хотя… — Биджу! — ругнулся змей, когда выпавший из распустившегося пучка сенбон больно кольнул его в плечо и звякая, укатился в угол. Тяжёлые влажные пряди, падая, хлестнули по чувствительной спине, будто мокрыми розгами. — Ш-ш-ш!!! Нет, был такой человек, тут же вспомнил Орочи. Лохматый, пустоголовый и с сюрпризами. И имя ему было Джирайя. Этот единственный кожаный из всех, встретившихся змею на пути, мог вывести его из себя в два щелчка. И вызывал к своей персоне совершенно необъяснимое и ничем не обоснованое любопытство. Кто себе позволял нагло лапать змея, хватать его то за плечи, то за руки, то ещё за что-нибудь и всё ещё оставался при всех своих конечностях. «Чушь, — отмахнулся от этих мыслей Орочи, заметив, как по плечу тонким ручейком потекла темно-фиолетовая кровь. Видать, порез оказался неожиданно глубоким. — Джи — придурок. И ничего особенного в нём нет. Всего лишь исключение из правил. Он ничего не значит в моей жизни и никак на неё не влияет. Что он есть, что нет — одинаково». Так успокоив сам себя, змей взял свечу, подобрал сенбон и подошёл поближе к зеркалу, чтобы осмотреть ранку. Шипя и фыркая, он откинул волосы, повернулся полубоком… да чуть не выронил всё, что держал. Потому что… что это? Что это такое? Неужели?.. Невзирая на боль, он метнулся к настенному шкафчику, вытащил ещё несколько свечей и установил их у зеркала. Руки тряслись от волнения и не желали слушаться. Вместе с последним фитильком Орочи обжёг и пальцы, державшие выгоревшую полностью спичку, но даже не заметил этого. Ведь ему не терпелось наконец увидеть своими глазами то, чего он ждал так долго. Извернувшись так, чтобы стало видно всю спину полностью, Орочимару замер и перестал дышать. Он как заворожённый рассматривал бледно-серые ромбы на лопатках и никак не мог поверить своей удаче! И даже не заметил, как губы сами растянулись в самой искренней улыбке безграничного змеиного счастья.