Орочимару

— Ты! — прошипела Цунадэ, едва их троица ввалилась в безопасное местечко через окно, и без лишних прелюдий бросилась к Джирайе. Парень в самый последний момент отпрыгнул за низенький столик, еле увернувшись от цепких коготков сокомандницы, которая сдерживала себя ранее лишь до этого момента. — Цу, прошу… Помещение, выделенное им ока-сан дома для постоя, было совсем небольшим, больше напоминало кладовую — пыльную, тёмную, тесную. Взбешённую химэ это однако ничуть не смущало и она продолжала пытаться учинить расправу любой ценой. Даже ценой разноса в щепья ветхой постройки эпохи Кагуи. — Тупоголовый! — кинулась она к Джирайе по кругу. — Погоди… — лохматый перепрыгнул через столик, выставляя руки перед собой. — Похотливый! — химэ бросилась следом, но Джи смог перепрыгнуть через неё и, пустив чакру в ноги, примагнитился к потолку. — Да дай ты мне… — продолжал он призывать Цу к мирному диалогу уже кверхтормашками. — Лохматый! — взвизгнула Цунадэ в попытке сцапать длинный встрёпанный хвост жёстких белых волос, повисший прямо перед лицом, как вечная насмешка над её жиденькими косичками — ох, что только внучка Хаширамы не перепробовала, дабы придать своей скудной шевелюре мало-мальски по-женски привлекательный вид, да только гены с другой стороны, бабки, чтоб её, взяли свое. Джирайя вовремя дёрнул свою красу к себе и отпрыгнул, насколько позволяла комнатка, подальше на пол и в уголок. — Ну, правда, не стоит… — Вонючий… — Цу на ходу сняла одно гэта и, не со всей силы конечно же, потому как могла легко зашибить насмерть, запустила в Джи. — Бабуин! Орочимару против воли приходилось быть зрителем этого уже изрядно поднадоевшего спектакля, но деваться тут было попросту некуда. Если бы он предусмотрительно не распихал оглушающие и отвлекающие печати по всему периметру, потасовку этой дурной парочки уже бы услышали и в самой Конохе. — И ничего я не вонючий! — оскорбленный до глубины души Джи аж застыл на месте, украдкой принюхавшись к самому себе. И с громким шлепком получил второе гэта прямёхонько промеж глаз. — Ай! Из любопытства Орочимару коротко взглянул в сторону локального конфликта, ожидая увидеть классическое джираевское падение на жопу и, как минимум, фонтан носового кровотечения. Однако Джи продолжал твердо стоять на двоих, обиженно потирая место ушиба. Не будь сокомандник толстолобым и пустоголовым и в прямом, и в переносном смыслах, лежать бы ему сейчас от такого прицельного попадания без сознания. — Ты хоть понимаешь, животное, что это из-за тебя, из-за твоего неуемного желания залезть каждой встречной под кимоно, мы просрали задание! — во всю мощь легких орала Цу. — ПРОСРАЛИ, ДЖИ! — Вот ты очень некрасиво для химэ выражаешься, — пробубнил Джирайя. — Ты же девочка… И вообще, что значит, просрали? Это по нынешним временам называется — «отрицательный прогресс». — Ах, так это — отрицательный прогресс, бля… — прорычала «девочка» и раненым кабаном пошла в новую атаку. — Ну всё, жабий выкормыш, молись своим слюнявым богам о легкой смерти… После оглушительного грохота и порции отборнейшего мата Орочимару в самый последний момент успел поймать летящий ему в лицо обломок ножки стола и в глубоком раздумье приложил его к разгудевшейся от шума голове. Пока эти двое придурошных выясняли отношения, кто кому и почему был больше виноват в провале миссии, Орочимару, как капитану группы, было необходимо во что бы то ни стало продумать новый план действий, дабы реабилитировать всю их бедовую шайку-лейку. К суете и шуму у змея уже выработался весьма стойкий иммунитет, а потому эта пустая возня его уже не отвлекала. Гнев Цунадэ был нынче на редкость праведным и очень даже оправданным. Основное задание их трио заключалось в предотвращении подписания одного документа с иноземцами из далекой и малоизвестной заокеанской страны о строительстве нового в этих краях вида энергодобывающего завода, способного обеспечить потребности десяти ближайших городов. Главным инициатором этой выгодной, на первый взгляд, для страны сделки являлся господин Накамура — пожилой высокопоставленный чиновник, приближенный, а по неподтвержденным слухам — даже друг детства, нынешнего сёгуна. Однако в перспективе этот документ несколькими непримечательными пунктами открывал хитросделанным чужестранцам слишком широкие возможности в стране Огня, вплоть до влияния на внутриполитические дела, а бесчестный министр получал большую часть прибыли, утекавшую тёмными путями мимо казны к нему в карман. Заказчик миссии, пожелавший остаться неизвестным, очень сильно настаивал на том, чтобы срыв заключения договора выглядел для всех как естественное стечение обстоятельств, чтобы никто не смог подумать на явных противников этого решения или недругов Накамуры-сана. А уж недоброжелателей у старика было, как блох на бездомной собаке! Для начала две деревни крестьян вверх по местной реке, которых должны были переселить после подписания того самого договора как раз в интересах масштабной промышленной стройки, невиданной доселе в стране Огня. Под дипломатичной формулировкой «переселить» по факту скрывалось банальное «разогнать и не ебёт» с жестокой поркой и назидательными казнями всех особо недовольных. Что, естественно, тоже никаким секретом ни для кого не являлось. Сёгун то ли пребывал в блаженном неведении за толстыми стенами столицы, то ли на этот беспредел, несмотря на жесткую внешнюю политику, ограничивавшуюся лишь мелкой торговлей с другими странами, почему-то закрывал глаза. От такой сказочной несправедливости и особенного отношения прочая знать закипала в тихом бешенстве. И ядовитыми вишенками на пироге ко всему прочему являлись отсутствие наследника мужского пола с крайне недовольными своей судьбой дочерьми… Роковые бумаги, по сведениям, ждали своего часа в летнем дворце Накамуры-сана, что оберегался не хуже, а может даже и лучше, дворца самого Сёгуна. Там-то, в прохладе и увеселениях (а Накамура-сан знаменит был чуть ли не на всю страну Огня своей любовью к разного рода утехам, саке и красивым женщинам) лучше и безопаснее места для такой важной встречи и придумать было нельзя. Орочимару тайком вздохнул, прикрывая глаза. Воистину, если бы сегодня лохматый недоумок смог удержать свою похоть в узде и не полез бы в самый разгар исполнения диверсии к той девчонке, которая, кстати, даже особо и не выделялась ничем среди прочих, то не ломал бы змей сейчас голову над тем, как, не подвергая свои тайные наговские способности раскрытию, успешно завершить эту бестолковую во всех смыслах миссию в срок. Вот если бы его отправили на одиночную, то он бы уже давно… — Ох беда, беда… Пришла, откуда не ждали. Как же это всё невовремя! — в комнату, взволнованно причитая и не снимая обувку, ворвалась ока-сан. Не обращая внимания на бардак и двух нелепо застывших постояльцев, она принялась нервно что-то искать по углам, полкам и нишам в стенах. — И надо было мне очки еще потерять… Да где же эти колодки? Где? — Ойма-сан! — первой взяла себя в руки Цунадэ и, напоследок шмякнув Джи по голове, принялась возвращать разбросанное по местам, а разбитое — украдкой выкидывать в окно. — Простите нас, Ками ради, за этот беспорядок! Это так, случайно вышло… Мы сейчас же всё уберём! — но, заметив что матушка совсем не обращает внимания на разгром имущества, просто загородила своим необъятным бюстом что осталось. — А что, у вас что-то случилось? Маленькая старушка, не прекращая свои поиски, приложила одну руку к сердцу и под тяжелый вздох закачала головой. — Беда случилась! И вот совсем невовремя! Итимомо-тян, кормилица наша единственная, ногу подвернула! — Ойма-сан почти плакала. — Ушла сегодня на урок целехонькая, невредимая, весёлая… А на обратном пути к ней, говорит, пристал какой-то бездельник! Говорит руки распускал да всё упрашивал согласия на встречу! Наедине! Неслыханная дерзость! Средь бела дня! И убежать она не могла — улицу то перекрыли, самого, чтоб его, Накамуру везли! — старушка горько шмыгнула, будто это не над «дочерью», а над ней посмели надругаться, и украдкой смахнула набежавшие слезы. — А старшина со своими дармоедами что? Им дела нет до простой девушки и ее беды, им богатеев охранять надо только… Зови не зови — всё бестолку. Ойма-сан устало опустилась на пол, закрыв лицо руками. Цунадэ тихо присела рядышком и сочувственно погладила ту по спине, а затем с презрением зыркнула на Джирайю. Не нужно было быть гением, чтобы вычислить, о каком-таком охальнике толковала ока-сан. Ведь это их сокомандник был повинен в слезах несчастной старушки. Лохматый виновато потупился и отвернулся к окну. Цунадэ перевела полный надежды взгляд на Орочимару, как бы прося разрешения, ведь подлечить растянутые связки для нее было сущим пустяком. Но змей категорично мотнул головой. Ну вот как она могла не понимать, что такая сердобольность была сопряжена с высоким риском их разоблачения. — Ладно, чего попусту воду лить. Слёзы дел не поправят, — подуспокоившись, шмыгнула носом ока-сан. — Придется готовить младшую, Итиумэ, к выходу без старшей сестры. Накамура ведь, ёкай проклятый, ждать не любит. Если что не понравится — может и перед носом ворота захлопнуть. Но денег-то у него столько, что только куры не клюют — ну нельзя не пойти! Ой, чует моё сердце, кончится всё это большим позором. И никто больше моих дочерей не позовет к себе даже порог подмести. И запустеет наш окиа, и канет в забвении… Итиумэ только месяц как выросла из майко. Ну рано ей, рано одной выходить! Ведь опоят её там одну, малоопытную, негодяи, украдут да обесчестят из веселья… Раскачиваясь взад вперед, старушка пошла на второй заход причитаний, но Орочимару уже её не слушал. Он коротко переглянулся с сокомандниками и по их взгляду понял, что они тоже уловили эту ниточку. Если верить словам Ойма-сан, то выходило что сегодня в поместье Накамуры будет какое-то веселье, раз позвали гейш со всех окиа, даже с такого скудного, как этот. — Ойма-сан, — Цунадэ подала матушке чистый платок, взамен насквозь промокшего. — А может кто-нибудь из нас сопроводит Итиумэ-тян на работу? И проследит, чтобы с вашей дочерью ничего плохого не стряслось. — Сопроводит? — икнула Ойма-сан и, сощурившись, оценивающе поглядела на каждого, одетого в крайне непримечательную для такой миссии одежду, по очереди. — Нет, милая, ничего из этого не выйдет. Вас, оборванцев, даже к дороге не подпустят. И, покачав головой, умолкла. Некоторое время все хранили тишину: старушка в своей печали о будущем дома, троица — в поисках способов проникнуть во дворец. — Хм. А что если… — Цунадэ щелкнула пальцами. — Если я оденусь майко? И пойду с Итиумэ-тян как её ученица. Орочимару призадумался. В целом идея была не плоха, не считая нескольких нюансов, которые тут же озвучила умудренная матушка. — Да как же ты это себе представляешь? — всплеснула та сухими ладонями. — Мои девочки худенькие, тоненькие, лёгкие, как молодые деревца сакуры по весне… А на таких плодах, как у тебя, моя хорошая, у нас ни одно кимоно не сойдётся, — она с плохо скрываемым ужасом оглядела грудь девушки, отчего молчавший до этого Джирайя булькнул хохотом, а Цунадэ залилась краской и поспешила запахнуть вырез. Ойма-сан же продолжила, ухватив прядку волос своей гостьи: — Волосы странные, жиденькие — мы с таких никакой прически состряпать приличной не сможем, а париков у нас, увы, не водится. Да и нрав у тебя тяжелый! Я хоть слепая, да слышала хорошо, какими словами ты говорить можешь — хуже чёрной крестьянки: им и то стыд ведом, тебе же — ни капли! Если б молчала еще, да ты ж не осилишь, и всех клиентов распугаешь! Нет-нет-нет, не выйдет из тебя ничего путного, не выйдет, — категорично замотала головой Ойма-сан. Но тут её взгляд слабовидящих глаз остановился на Орочимару: — А вот из подруги твоей могло бы получиться что-то похожее… Из дальнего конца комнаты, где сидел, стараясь не привлекать к себе внимания, Джирайя, послышались странные задушенные звуки, будто кто-то пищал и топил одновременно котов. Цунаде может бы тоже посмеялась, но проехавшаяся по её самолюбию тяжелой критикой матушка вынудила девушку молча выпучить глаза в сторону змея. Орочимару же погрузился в ещё более глубокие размышления. Такой расклад был ему даже на руку, ведь он давал возможность самостоятельно, а значит быстро, без лишних рисков её срыва, которые постоянно подкидывало лохматое недоразумение, расправиться с миссией. Под хэнге пробраться во дворец было однозначно невозможно, ведь на службе у Накамуры, по предоставленным заказчиком сведениям, имелись наёмные шиноби с других кланов, а потому оставалась только естественная маскировка. С работой майко и гейш змей был ознакомлен теоретически еще со времен обучения в Академии — в этом сильных сложностей он не видел: повертеть веером в такт музыке не тяжелее, чем орудовать сюрикенами и кунаем; танцевать всё равно что отрабатывать ката; заварить чай легче, чем работа с реагентами в лаборатории… Да и майко ничего особого делать не нужно! Вся её работа в основном сводилась к помощи старшей сестре и при таких обстоятельствах можно было легко оставаться в тени. — Она скорее всего не сможет, — ядовито процедила Цунадэ, обижено сложив руки на многострадальной груди, и вздернула с вызовом нос. — Она на днях простыла и у неё охрип голос! Так ведь, сестра? В последнее слово она вложила столько издевки, что не понять было невозможно. Однако подслеповатая Ойма-сан намека не уловила, переводя нетерпеливый взгляд с одной девушки на, как ей думалось, другую. Змей с немым вопросом во взгляде «Ты сейчас серьёзно?» посмотрел на Цу и изогнул одну бровь, склонив набок голову. Он не переставал удивляться людским порокам! Неужели задетая гордыня была важнее возможности успешно завершить доверенную им миссию? Цунадэ со злорадством ждала, когда же Орочимару заговорит, чтобы матушка тоже оценила невозможный для юной девушки голос её «подруги». Вот только тщеславной химэ не было известно, на что способен овладевший своим телом наг. Змей, вздохнув, немного повертел головой и, сосредоточившись на гортанных хрящах, одному только ему известным способом заставил их всего чуть-чуть изменить свою форму, после чего открыл рот: — Всё верно, Ойма-сан. На днях я действительно простыла и у меня пропадал голос, но сейчас я чувствую себя гораздо лучше. Лица сокомандников медленно вытянулись от потрясения. Ведь услышали они не привычный, как у прокуренного старика, полушепот-полухрип, а высокий приятный девичий голосок. Орочимару, удовлетворенный таким эффектом, криво ухмыльнулся и перевел взгляд на старушку в ожидании вердикта. — Ой, будто ручеек журчит! — восхитилась Ойма-сан, и подошла к Орочимару. — Ну надо же, какая кожа белая! Точно снег, — всё восхищалась старушка. — А волосы-то, волосы! — она приподняла одну из тяжелых прядей и с восторгом погладила. — Чернее ночи. Гладкие. Густые… Я в жизни такой красоты и не помню, чтоб видывала. Ну-ка, дорогая, покажи руки. Поверни. Встань. Покрутись… Присядь… Некоторое время Орочимару молча выполнял просьбы и отвечал на вопросы Оймы-сан, стараясь придавать своим движениям тот характер, с которым принято было двигаться молодым женщинам рода людского. Для этого всего-то пришлось немного отклячить зад и заставить чересчур гибкое змеиное тело действовать более скованно в коленках. Цунадэ, высокомерно цокнув языком, отвернулась к окну, но вот нехарактерно тихий Джирайя глаз с него не сводил и будто бы даже не моргал. Словно видел впервые. Змей от такого внимания почувствовал себя странно, но уточнять ничего не стал. — Как жаль, как жаль… — прошептала наконец ока-сан, оставляя напрягшегося Орочимару в покое, но затем, вздохнув, продолжила: — Как жаль, что судьба не привела тебя ко мне годами раньше. Какое бы у тебя тут могло быть будущее! И мы бы бед с тобой не знали… Ладно, дорогая, идем, надо быстрее привести тебя и Итиумэ-тян в порядок, иначе опоздаем… В следующие несколько часов Орочимару в сопровождении своей «старшей сестры» и еще пары сикоми побывал, кажется, во всех местах города. Для начала его повели в купальню, где он, естественно, наотрез отказался идти в общий зал и тем более принимать чью-либо помощь. Затем его отдали на растерзание человеку, который создавал майко их невероятные прически и до встречи с которым змей думал, что знает о физической боли всё, но, как выяснилось, он ошибался. Потом еще один человек долго резал, пилил и полировал его ногти; третий чернил зубы… Казалось, что это суета с внешним видом никогда не закончится, как наконец, измотанные такими приготовлениями, они вернулись в окиа. И спустя еще час одевания в, кажется, самую неудобную одежду в мире, Орочимару наконец подвели к зеркалу. Увиденное его немало удивило. Так, что аж перехватило дыхание. Из отражения на него смотрела девушка, но вот красоты, что называется по меркам человеческим, невероятной. Орочимару вернул зрачкам прежнюю вертикальную форму, чтобы лучше разглядеть себя. Волосы, поднятые в сложную, украшенную причудливыми гребнями и заколками с искрящимися камнями, прическу, более не прикрывали длинную изящную шею. Фиолетовые пятна на веках и носу забелили, отчего ушла казавшаяся ранее трупной синева лица и немного притупилась теплочувствительность, а вот красная помада на губах и тени у внешних уголков глаз придавали жизни, контрастом подчеркивая ставшую еще более белой кожу. Кимоно ему, в отличии от Итиумэ, досталось старенькое, черное и слегка выцветшее, на котором редкой светлой россыпью были разбросаны маленькие фиолетовые лепестки. И глядя на них, Орочимару неожиданно для самого себя вспомнил глаза Хэби. Он еще раз полностью посмотрел на девушку в отражении и осознал, что сейчас, в этом образе, он как никогда в жизни стал похож на ому, облик которого почти стерся из памяти. У Орочимару не было ни одного изображения родителей: ни портрета, ни фотографии… Ничего не осталось. Только он, последний наг, как единственное напоминание о нечеловеческой красоте своего рода. От нахлынувшей грусти в глазах неприятно запекло и чтоб не потревожить всю эту краску на лице, пришлось отвести взгляд и незаметно поморгать вторым веком. — Поторопитесь! — крикнула суетящаяся Ойма-сан. — Рикша уже ждет. Орочимару пришлось очнуться от наваждения. Одна из девочек-сикоми быстро подала ему упакованный сямисен, другая — помогла обуть высокие гэта для майко и вся процессия под беспрестанные наставления матушки засеменила к выходу, где их уже ожидали Джирайя с Цунадэ. Проходя мимо них непривычно крохотными, скованными одеждой, шажками, Орочимару не смог не уловить завистливый взгляд и изогнутые презрением губы Цунадэ, что собственно змея вообще не взволновало. Но вот Джирайя его, кажется, не узнал. Лохматый придурок сначала с полным восторгом оглядел Итиумэ и Орочимару, а потом принялся искать взглядом кого-то за ними, но, поняв, что больше никто не появится, посмотрел на них еще раз, только сильно озадаченно. Прошло еще несколько секунд, прежде чем блуждающий взгляд Джирайи остановился всё-таки на лице змея и глаза сокомандника расширились настолько, что грозились выпасть из орбит. — Орочимару? — сдавленно выдохнул лохматый и ткнул в его сторону пальцем. — Это ты? Новым голосом Орочимару отвечать не стал, только медленно моргнул, давая понять, что это действительно он. Уже усевшись в тесную повозку, змей украдкой оглянулся назад. Джирайя смотрел вслед не мигая, украдкой утирая полившую из носа кровь. *** «Ебучий холод… ебучий снег… ебучая страна…» Мысли эти вялым хороводом вертелись в голове Орочимару с самого начала миссии, которая по несчастью занесла их троицу в эту проклятую страну Снега. Только эти — других он думать уже никак не мог. Кто ж знал да предполагал, что теплолюбивая нагийская сущность преподнесет змею такой неожиданный подарок? Змей конечно всегда знал за собой, что холод ему малоприятен, но ещё никогда прежде этот фактор не ставил доверенную миссию на грань срыва. Первые пару недель среди нескончаемого снежного моря и колючих ветров было ещё ничего, терпимо, но вот на третьей неделе с Орочимару стала происходить какая-то неведомая доселе для всех и для него самого фигня. Началось всё с онемения рук и ног, которое с каждым часом всё больше и больше расползалось от кончиков пальцев вверх по конечностям. Змей, разумеется, первым делом пытался самостоятельно избавиться от этих неприятных ощущений перераспределением чакры, но ничего путного из этого почему-то не выходило: чакра свободно утекала в конечности, но вот там загустевала, будто кисель, и застывала, при этом не согревая, но и не растрачиваясь. Она словно замерзала, как вода в ручьях, а руки продолжали неумолимо терять чувствительность и подвижность, делаясь во всех суставах какими-то непослушными и тугими. В тот момент ничуть не огорченный погодными условиями Джирайя ещё успел посмеяться, что их непобедимого гения одолел банальный холод, после чего уже торчал кверху задом из ближайшего сугроба. Однако потом змея прижало ещё сильнее — онемение принялось сковывать уже всё тело… Вскоре катастрофа начала приобретать масштабы откровенно непредсказуемые: любое движение, даже самое простое, давалось с огромным трудом. Орочимару уже не мог двигаться так быстро, как ранее, ел через силу, перестал справлять нужду, речь замедлилась, как у пьяного, и, потихоньку стала пропадать всякая чувствительность, даже вкус и обоняние… И вот, под конец третьей недели, змей лежал в походной палатке среди нескончаемых снегов и ветров на краю мира почти полностью парализованный и, впервые в жизни, абсолютно и позорно беспомощный. Со стороны входа дунул ветерок, который Орочимару почувствовал только ресницами. — Ну же, Орочи, — прошептала вернувшаяся Цунадэ. — Я растворила капсулу в воде, вот соломинка… Давай, тебе нужно это выпить… Орочимару выдавил из себя тихий хрип в знак согласия. Цунадэ без спешки приподняла ему голову и поднесла к сомкнутым синим губам стакан с тростинкой, но чуда, увы, не случилось. Змей бы с удовольствием выпил всё, что предлагает медик, вот только не смог. Уже не смог разжать переставшие подчиняться его воле челюсти, а даже если б это удалось — глотательное движение, кажется, точно не осилил бы. Всё, что он мог на этот момент — хрипеть да слабо водить слепнущими глазами под полуприкрытыми веками, давая хоть таким образом понять, что всё ещё жив. — Биджу-биджу-биджу! — запричитала Цу, поняв, что сокоманднику уже не по силам совершить такое простое действие, и аккуратно вернула его голову обратно. — Орочимару, змеюга ты подколодная! Что же с тобой такое? Цунаде, как главному медику в их команде, было о чём переживать, тем более, что она перепробовала уже всё, что можно было, пытаясь вернуть змея к жизни и боеготовности. Но ничего, увы, не работало: ни растирания, ни грелки, ни капсулы-активаторы чакры, ни переливания собственной чакры… В единственный раз Орочимару стало полегче, когда выдался безветренный день и им удалось развести огонь — кончики пальцев ненадолго обрели прежнюю чувствительность. Но сейчас, в нынешнее ненастье, это не представлялось возможным: он слышал, какими ёкаями завывает снаружи буря. — Так, давай тогда попробуем так… — прошептала Цу где-то сбоку и змей уловил характерный звук снимаемого колпачка и отблеск от металлической иглы, которые он ни с чем не спутал бы. — Это средство я припасала на самый крайний случай. Наверное, это именно он… Видимо, очередная секретная разработка односельчан, решил Орочи. Он почувствовал, как Цунадэ немного развернула кокон, в который он для сохранения остатков тепла был заключен, и оголила одну руку, повертела, потом другую… — Что за блядство! Я ни хрена не понимаю… У тебя вены вообще есть? — психовала химэ и, так и не разглядев и не нащупав под бледной уплотнившейся кожей ни одного сосуда, вернула руки на место. — Ладно, тогда внутримышечно попробуем… Змей в очередной раз прохрипел на выдохе, только еще слабее, выражая неодобрение, но Цунадэ этого то ли не услышала, то ли не поняла. Она повернула его безвольную тушку на живот, немного приспустила штаны и без лишних прелюдий ткнула иглой в положенное место. — ДА ЁБАННЫЙ В РОТ!!! — заорала Цу. — Всё, я сдаюсь! В жопу миссию, в жопу скрытность… Нам надо спускаться в деревню! Орочимару, бесчувственный, обездвиженный и в положении лицом в пол, силился понять, что же могло пойти не так при такой банальной процедуре и вывести из себя одну из лучших медиков-ниндзя Конохи, но фантазии окоченевшему мозгу явно недоставало. Вскоре дрожащие, что было явно необычно для Цу, руки девушки вернули его обратно на спину и змей смог уловить новую порцию холода. — Чего орешь? — в палатку ввалился Джирайя. — Тебя так не то что в деревне — в Конохе услышат. — Вот! — взвизгнула химэ и, кажется, чем-то запустила в лохматого. — У него кожа не протыкается! Джирайя усадил свой зад прям рядом со змеевым коконом и Орочи смог разглядеть у него в руках шприц, обломок иглы которого оказался погнут. В нагийскую душу от сломанного расходника впервые в жизни стало прокрадываться неприятное чувство, которое люди обычно называют отчаянием. «Ебучий холод… ебучий снег… ебучая страна…» — Замерз, значит, всё-таки, — почесал в лохматой голове ни разу не то что не продрогший, но даже не чихнувший за всё время миссии придурок. Орочимару, матерясь в уме, наружу смог выдавить только очередной короткий хрип. — А, нет, гляди-ка! Ещё живой… Джирайя склонился над лицом змея низко-низко, почти задевая ухом холодный нос, чтобы, видимо, послушать ещё. Орочимару всей душой желал сейчас это ухо отгрызть собственными зубами. — Нам надо в тепло! — в отчаянии стукнула себя кулаком по коленке Цунадэ; голос девушки, казалось, ещё чуть-чуть и сорвется на слёзы. — Да не успеем уже, — Джирайя отодвинулся от него и покачал головой, задевая колючими мокрыми лохмами Орочи по лицу. — Смотри, позёмка пошла, а следом пурга идет. Начнем спускаться — угодим в лавину! — ААА! Проклятье! Делать-то что? — казалось, Сэнджу была настолько растеряна, что впервые в жизни не знала, что делать и готова была прислушаться даже к идеям тугодума-Джирайи, но тот, как и ожидалось, ничего путного вслух не озвучил — только удрученно вздохнул. — Что делать? Что делать… Тепло… Нам нужно тепло… Тепло! — Да ты меня вообще не слушала что ли? — возмутился лохматый. — Выгляни наружу и… — Нет! Я не о том! — перебила его химэ и Орочимару уловил в её голосе надежду. — Ему нужно тепло! И у нас есть тепло! — Эээ… Ты о чём? — Надо лечь с ним вместе и согреть! — заявила Цунадэ. — Раздевайся! В палатке резко наступила тишина. Даже беспрестанно воющая метель снаружи будто икнула на мгновение, отчего Орочимару в испуге подумалось: «Вот и всё — теперь я ещё и оглох». Он пока полностью не осознавал, к чему призывала сокомандника Цу, но сердце почему-то вновь забилось чаще. — Чего? — отмер наконец Джирайя. — Я тебе не из этих… Как их… По бабам я короче! — засопел он обиженно, но затем добавил уже другим тоном: — Но вот с тобой бы лёг с удовольствием — ты только моргни… — Да ты охуел, блять! Джи, мне сейчас не до шуток! — Цунадэ снова перешла на крик. — Орочи загибается хуй знает от чего! Я уже без понятия, как его спасать, но нам кровь из носа нужно, чтобы он оставался в живых — без него мы с тобой эту миссию не завершим! А ты тут со своей неуместной похабщиной! И вообще, я, как ты помнишь, помолв… — Ой, всё-всё! Лягу я с ним, лягу! — оборвал поток её возмущения Джи. — Послежу, чтоб не загнулся совсем… — Спасибо! — рявкнула Цу в ответ и зашуршала по палатке, походу наводя порядок. — Скучная ты стала, честное слово, как с этим со своим Даном познакомилась, — наигранно зажалобился лохматый, поднимаясь на ноги. — Ни выпить, ни в картишки на раздевание сыграть… Никакого веселья! Цунадэ что-то невнятно пробурчала ему из угла, но Орочимару не смог разобрать, что именно. Всё внимание его сейчас было приковано к части тела Джирайи, что попадала в суженое поле зрения. Змей до сих пор толком не мог понять, радоваться ему предстоящему или нет? С одной стороны согрев от другого тела мог действительно стать спасением в этой непростой ситуации, с другой — греть его будет лохматый, а этого пиздец как не хотелось! Уж больно хорошо Орочимару помнил, в какое постыдное оцепенение он впадал от всего одного касания больших горячих рук Джи… Но разве у змея кто сейчас спросит, чего бы он хотел? «Ладно, — успокаивал себя вялыми мыслями Орочимару. — Ладно. Не страшно. Скорее всего это только до утра, а там и метель эта ебучая утихнет… И в отчете мы об этом ничего не напишем… А если кто проболтается — я вырву тому язык с корнями… И придурок точно будет в одежде, так что…» — Блять, ты что делаешь, придурок? — прошипела Цунадэ. Орочимару как мог сфокусировал взгляд на «придурке», который уже невозмутимо сдирал с широкой спины косодэ, оставаясь в одних только трусах, и вмиг похолодел всем телом ещё сильнее, что ранее казалось немыслимым. «Оденься! Оденься! Оденься!» — писком взмолился он про себя, но тело смогло только незаметно для присутствующих задохнуться. — Ну, так ты ж сама велела раздеваться, — спокойно усмехнулся почти голый парень, поворачиваясь к затихшей химэ задом и разводя руки в стороны. — Вот, пожалуйста, как заказывали! А что не так? Тебе что, нравится то, что ты видишь, Цу? — голос у Джирайи сразу же сделался масляным и если бы Орочимару мог, то плюнул бы ему всем имеющимя ядом в рожу: до чего люди (особенно мужчины по типу Джи) были отвратительны в своей похоти. — Может, сделаешь мне сначала м-м-м… Массажик? Лечебный, а? — Ненавижу тебя! — раздался громкий звук удара «лёгкой» девичьей руки по могучей мясистой спине Джирайи, после чего шуршание и фыркание слева: значит Цунадэ уже залезла в свой футон, готовясь ко сну. — Я не до гола просила тебя раздеться, идиота кусок… — Хе-хе, — довольный своими скабрезными шуточками до соплей пузырями, Джирайя вернулся к окончательно переставшему в ужасе дышать Орочимару, поднял всё, чем тот был укрыт, завалился рядом и навалил на них сверху всё обратно, и свое шерстяное косодэ в придачу. И только в тот момент, когда горячие лапы лохматого обхватили его безвольное тельце с обеих сторон и подтянули вплотную к еще более горячему телу, до Змея в полной мере, вместе с остановкой сердца, дошло, в каком положении он оказался. — Ух, Орыч! Ну ты и ледышка! — проворчал Джирайя, без стыда и совести просовывая, будто не он сейчас возмущался от предложения лечь с «парнем», руки змею под нательную кофту. — Ты точно ещё живой? Как трупак, ей Ками. Пошипи хотя бы что ли… Орочимару не ответил, замерев уже окончательно, но не от холода. Места, которых касались горячие пальцы лохматого, обжигало до странной боли, а спину, которая была плотно притиснута к крепкой широкой груди Джирайи, грело даже через несколько слоев одежды так, будто его сразу после линьки приложили к раскаленной печи. Впервые в жизни змею было и хорошо, и плохо одновременно. Удовольствие от боли и боль от удовольствия… И это было слишком! Чересчур! Невыносимо! Орочимару раздирало на куски от желаний во что бы то ни стало отодвинуться, чтобы больше так не жгло, и прильнуть ещё ближе, ещё теснее, всеми теми частями тела, до которых Джи ещё не успел дотронуться… Но не мог, совсем не мог пошевелиться. — Эх, Орочи, был бы ты девчонкой… — мечтательно проныл Джирайя, оглаживая огромными лапами плоский онемевший живот и такую же узкую грудь змея, стараясь, как хотел верить Орочимару, просто согреть его побыстрее. — Хотя… Так-то ты, конечно, тоже ничего… Особенно в том кимоно. Никак у меня из головы не выходишь. Красивый. Тоненький. Надменный… Знаешь, я почти готов пересмотреть свои взгляды на жизнь, — шепнул, то ли в шутку, то ли в серьёз, придурок прямо возле уха, обжигая мочку горячим дыханием, а затем слегка отвернулся и заявил себе за спину. — Ох, зажгли бы мы тут всем ветрам назло, да, Орыч? А то у Цунадэ и снега зимой не выпросишь, не то, что… — Заткнись, чудовище! — завопила, перекрикивая вой нарастающего бурана, Сэнджу. — Я всё слышу! — Истеричка… — сявкнул с насмешкой из-под горы одеял Джирайя и наконец, слава всем известным и не очень Ками, заткнулся. «Тепло… Как же тепло… Мне тепло…» А это всё, о чем мог теперь думать Орочимару. Он даже не уловил, в какой момент перестал проклинать всё связанное с холодом. Необыкновенное животное тепло, исходящее от обнаженного тела Джирайи и его рук, проникало, кажется, в каждую клеточку впадавшего в спячку тела, аж до самого нутра. И невидимые пульсы пробуждающейся жизни начинали биться то тут, то там под холодной кожей, точно весенние ручьи: ещё невидимые, но уже неумолимо разливающиеся под стылой землей по весне. Джирайя продолжал тихонько оглаживать змею живот, бока и даже бесцеремонно просунул руки в штаны пощупать тощие ляжки и Орочимару позорно не смог сдержать внутри себя стонов, рвущихся из груди с каждым новым вдохом и выдохом. О, небо! Он согревался в отвратительных объятиях этого лохматого придурка и это было так… Волшебно? Чудесно? Сказочно? Змей не мог подобрать никакого знакомого слова, которое могло бы описать впервые испытываемые им чувства. Он млел от того, как же ему становилось хорошо. Как было приятно… Божественно. Наверняка также, как и в кольцах Великого тысячеглавого Змея… И в неге этой он не сразу заметил, как шевельнулись, словно потягиваясь от долгого сна, плечи, потом — бедра, как обрела прежнюю чувствительность кожа на спине и животе… — М-м-м… — снова тихо простонал Орочимару, начав дышать ещё глубже, и неуклюже, в пару заходов и не без посторонней помощи, повернулся таки к ненавистному Джирайе лицом. Повернулся и даже вообразить себе не мог, какая революция сознания происходила в эти самые моменты в голове Джирайи. Вечно лохматой, с постоянно ухмыляющейся рожей и предположительно пустой. Как его золотые глаза, колющие острым взглядом из-под полуприкрытых век, заставляли большое сердце биться сильнее и чаще. Как его наивно приоткрытые тонкие губы сбивали сейчас всегда уверенное дыхание. Как его тонкое, гибкое и кажущееся хрупким тело вынуждало собрать всю растекающуюся по углам волю, чтобы не дать пальцам дрожать и не выдать себя. Джирайя искренне верил, что мужчина может быть только с женщиной. Беспомощный Орочи в его руках, сам того не ведая, просто фактом своего существования снова по крупицам разрушал все сложившиеся устои и принципы жизни. Как и в тот раз, в том нищем окиа… — М-м-м… — очередной стон и лохматый, отбросив кажущиеся нелепыми мысли, как ни в чем не бывало продолжил тискать всё, до чего мог пока дотянуться. Если б Орочимару мог читать мысли, то понял бы, отчего всегда фонтанирующий тупыми шутейками придурок сейчас необыкновенно тих и никак не комментирует его постыдные извивания и стоны. Но змею это было неведомо, поэтому он со скрипом поблагодарил про себя Джирайю за несвойственную доселе деликатную молчаливость. Неожиданно в памяти Орочимару всплыло теплое и очень детское воспоминание, как ата грел его, крошечного, на своей гладкой нагийской груди. Маленький, вечно болевший и пребывавший на грани смерти змеёныш, ещё не умевший как следует регулировать свою температуру, лежал в крепких объятиях ата и точно-преточно знал, что ничего плохого с ним никогда не случится… Ах, ата-ата… Глаза, казавшиеся до этого стеклянными, запекло изнутри. Только этого ещё не хватало — чтобы придурок увидел, как змей льёт воду! Это будет непоправимой репутационной потерей. Руки пока слушались Орочи не полностью, поэтому никак не получалось согнуть их в локтях и сделать ими хоть что-нибудь. Для начала — приложить к своей живой грелке, чтобы те расшевелились уже побыстрее и придушили лохматого с особой жестокостью. Джирайя, будто прочитав его мысли, тут же принялся необычайно бережно укладывать слабо дёргающиеся всё ещё ледяные пальцы к себе на мясистую грудь и прижал сверху своей ладонью. Точно также, как делал когда-то давным-давно его ата… — М-ма-а-а-А, — наконец довольно внятно простонал змей и, отвернувшись к лежаку, спрятал лицо под волосами. — Джи! — вскинулась тут же, как потревоженная кобра, Цунадэ. — Да ты в конец ополоумел, озабоченный дебил! Ты что там с ним делаешь? Орочимару? Всё в порядке? Ответь! — со стороны её футона послышалось шуршание. — Так, я сейчас встану и… — Ш-ш-ш… Вш-ш-ш… Вс-сё… — еле ворочая языком прошипел змей, проклиная свою причудливую физиологию и всю эту нелепую ситуацию в целом. — Вс-с-сё хорош-ш-шо… Джирайя сильно самодовольно хмыкнул. — Слышала? Ему хорошо! А ты лежи и завидуй молча! — весело ответил он сокоманднице, а затем как-то нежно, почти ласково обратился к Орочи: — Ногу закинь на меня, а другую сюда давай, — предложил он, раздвигая ноги и образуя из них щель. Орочимару сначала хотел лохматого послать и втащить ему коленом в промежность, чтоб яйца до горла отскочили, но лениво передумал и как смог просунул одну конечность в зазор между ногами Джирайи, а другую — еле как закинул к нему же на бедро. Шикарно… Так и ноги сразу начали оживать. И в целом жизнь без этой сковывающей боли и онемения отчего-то стала казаться милее и желаннее. — А руку сюда давай… — уже другим, ублюдским тоном проквакал Джирайя, шлёпнув себе по пузу резинкой от трусов. Орочимару закрыл глаза, игнорируя идиота, и неожиданно для самого себя прильнул к тому ещё ближе, утыкаясь носом в горячую шею в желании проникнуться этим животворным теплом сильнее. Не было сил анализировать, что да почему и как; сейчас всей сущности змея хотелось только одного — обнимать это человеческое тело и чтобы это тело обнимало его. Сильное сердце под пальцами отбивало приятный, успокаивающий ритм. Веки его снова тяжелели, но теперь — сладко, как от насыщения. Джирайя в очередной раз усмехнулся, закинул одну руку Орочимару на талию, прижимая к себе плотнее, и замер, уложив подбородок ему на макушку. «Я убью его, как только всё это кончится, — сонно обещал себе змей. — Обязательно. Сразу же. Но позже». И сознание погрузилось во тьму сна под неумолчный вой бури.