A History of Violence

      Сколько времени прошло с тех пор, как Джеймс выкрал меня из балетной студии, до момента, когда я очнулась в этой темной, чужой комнате, я не знала. Может быть, всего несколько часов. А может, уже пролетели дни. Окна здесь были намертво заколочены, свет не горел, и мои глаза, не приспособленные к полному мраку, не могли уловить ни одного узнаваемого силуэта. Но одно я ощущала ясно и пугающе отчетливо: я лежала в чужой постели, покрытая грубым, колючим шерстяным одеялом. Оно немного спасало от холода, но не согревало по-настоящему. Воздух был сырой, застоявшийся, и от него пробирало до костей.       Я долго лежала неподвижно, прислушиваясь к каждому звуку, различая лишь собственное дыхание и стук сердца, отдающийся в ушах. Постепенно зрение начало понемногу адаптироваться к темноте, и я села на кровати, осматривая пространство вокруг. Мебели было немного — лишь смутные очертания комода и какой-то шаткий столик в углу. Джеймса нигде не было. Я была одна.       На ощупь, стараясь не издать ни звука, я подошла к двери. Пальцы дрожали, когда я обхватила холодную ручку и с силой дёрнула. Заперто. Конечно. Вампир предусмотрел всё: изоляция, неизвестность, мучительное ожидание — всё, чтобы сломать меня изнутри. Это гораздо страшней быстрой смерти.       Мой желудок жалобно заурчал, напоминая, что последний раз я ела… когда? От ужина, услужливо предложенного мне Элис в отеле, я отказалась, не было ни аппетита, ни сил. Сколько времени прошло с того момента? Сутки? Двое?       Я побродила по комнате, дважды наткнулась на комод и чуть не опрокинула стол. От усталости и безысходности снова рухнула на кровать и свернулась калачиком, стараясь хоть как-то сохранить тепло тела. Слёзы сами собой заструились по щекам, предательские и солёные. Я закусила губу до крови, сдерживая навалившуюся истерику. Было больно физически и морально.       Никаких иллюзий. Я знала: Эдвард не успеет. Джеймс был слишком умён и предусмотрителен — он заранее продумал каждый шаг, учёл любые вмешательства. Он действовал, как охотник, уверенный в своей победе. А я — просто цель, и шансов вырваться у меня почти не было. Мне нечего было ему противопоставить.       Когда бесконечный поток слёз, жалости к себе и немого отчаяния наконец иссяк, я окончательно утратила чувство времени. Всё стало размытым: где день, где ночь, сколько минут или часов прошло, понять было невозможно. Осталось лишь жгучее, физическое напоминание о реальности: желудок болезненно сжался в спазме, требуя еды, а во рту пересохло так, будто я глотала песок. Это были не считанные часы, а что-то гораздо большее. День? Два? Время растаяло, растворилось в тревоге и боли, и я уже не могла определить, сколько прошло на самом деле.       Продолжая судорожно всхлипывать, изнеможённая и измученная, я наконец уступила усталости и провалилась в тревожный сон, словно сотканный из лоскутков, обрывков воспоминаний, смутных желаний и неясных надежд, которые переплетались и мерцали, будто тени прошлого и будущего, не давая мне ни покоя, ни облегчения.       Мне снилось, что мы с Эдвардом снова оказались на нашей поляне — той самой, где солнце казалось ярче и теплее, трава зеленела насыщеннее, а воздух был наполнен сладким, опьяняющим ароматом цветов, от которого кружилась голова и замирало сердце. Всё вокруг выглядело словно живая картина, написанная кистью искусного мастера: мягкий свет проникал сквозь густую листву, играя на влажных лепестках цветов и усыпая землю золотистыми искрами. И в самом центре этого волшебного света стоял он — мой прекрасный принц, мой Эдвард.       Солнечные лучи ложились на его кожу, заставляя её сверкать, словно гладкая поверхность алмаза, искусно огранённого невидимой рукой. Я затаила дыхание. Его красота всегда вызывала во мне трепет, но сейчас она казалась нереальной, потусторонней. Я протянула руку, не в силах сдержаться, и кончиками пальцев провела по его прохладной щеке, вниз по шее, по груди, к той самой грани, за которую мы никогда не заходили. Эдвард не шелохнулся. Его золотистые глаза следили за каждым моим движением, пронизывая до глубины души. Он был неподвижен, словно застывшая скульптура из белого мрамора.       Но вдруг… Эдвард ожил. Его руки сомкнулись вокруг меня с неожиданной силой, заключая в каменные объятия, от которых нельзя было ни уйти, ни отстраниться. Его губы настойчиво прижались к моим в глубоком, страстном и одновременно холодном, словно дыхание зимы, поцелуе. Он целовал меня так, как никогда прежде, и я, охваченная внезапным приливом жара и одновременно ужасом, без единого сопротивления прижалась к нему крепче, жаждя раствориться в этом моменте полностью, забыть обо всём на свете. Мир вокруг исчез, растаял, оставив лишь его ледяную кожу, ровное дыхание, его губы и моё собственное, предательское, горящее желанием сердце.       — Эдвард, пожалуйста… — выдохнула я, прижимаясь к нему, словно к последней точке опоры в этом зыбком сне.       Мой любимый отстранился, и на его губах появилась мягкая, почти отеческая улыбка. Его рука нежно коснулась моих волос, ласково проводя по ним, словно стараясь успокоить меня и подарить ощущение безопасности, которого так не хватало в этот момент. Я уже почти растворилась в этой нежности, позволяя себе на миг забыть о страхах и боли, когда внезапно мир вокруг начал меняться, словно тёмная туча нависла над нашей идиллией, нарушая хрупкое равновесие.              Яркий солнечный свет померк, будто кто-то невидимый задернул над поляной тёмную вуаль. Листья деревьев перестали шевелиться, ветер стих, краски выцвели. Мир стал серым, глухим, будто задохнулся. А затем изменился он. Эдвард. Его лицо больше не было прекрасным — оно исказилось злобой, черты заострились, глаза потемнели и полыхнули яростью, которую я прежде в нём не видела. Его тело отшатнулось от меня, и в следующее мгновение я ощутила, что за моей спиной кто-то есть.       Человек? Вампир?       Я не решалась обернуться, но спиной ясно чувствовала чьё-то присутствие. В то же время я не могла отвести глаз от Эдварда. Его взгляд был полон гнева, направленного не на меня, а на того, кто стоял позади. Он зарычал. Глухо, животно, с такой яростью, что по коже побежали мурашки. Он больше не был моим Эдвардом, он был хищником, готовым к прыжку и уничтожению.       Я инстинктивно шагнула назад, заслоняя неизвестного от его ярости.       — Нет! — выкрикнула я, вставая между ними.       Я открыла глаза, и первым, что бросилось в глаза, был Джеймс, нависший надо мной с ледяным выражением лица. Его глаза глубокого оттенка бургунди беззастенчиво скользили по моему телу, раздевая взглядом и досконально изучая каждую его часть. От такого внимания меня пробрала дрожь, и инстинктивно я натянула на себя колючее одеяло повыше, прижавшись к самому дальнему углу кровати, пытаясь скрыться от настойчивого взгляда и спрятаться с накатившей паникой. Меня всё ещё трясло после кошмара, и в памяти отчётливо всплывало прекрасное, но искажённое гневом лицо Эдварда.       — Вставай, моя спящая красавица, — произнёс Джеймс с холодной улыбкой. Он резко дёрнул одеяло на себя, но я так и не осмелилась даже пошевелиться. — Я принёс тебе поесть. Учти, милая, уговаривать не буду… Не хочешь есть сейчас, значит, останешься голодной до следующего свидания.       Я сжала губы, стараясь не показывать страх, но продолжая испуганно смотреть на него, словно пытаясь найти в его взгляде хоть каплю пощады.       — Как хочешь, — усмехнулся Джеймс, поворачиваясь к двери.       — Джеймс, подожди… — неловко прошептала я, сползая с кровати и опуская босые ноги на холодный пол.       Вампир подошёл ближе, осторожно коснувшись кончиками пальцев моего лица, а голос его прозвучал угрожающе мягко:       — Ты знаешь правила, Белла. Будешь слушаться — не пострадаешь. Плохие девочки всегда получают наказание за свои проступки.       Я сглотнула комок в горле, не решаясь поднять взгляд на него, и лишь смотрела на грубые, неотесанные доски пола, покрытые пылью и грязью.       — Прости… Такого больше не повторится, — тихо ответила я, стараясь быть как можно более послушной и тихой.       Прошла минута, и Джеймс зажёг тусклый свет старой керосиновой лампы настолько древней и потрёпанной, что казалось, даже моя бабушка о такой никогда не слышала. Едва мерцающий, желтоватый свет растекался по комнате, бросая длинные, дрожащие тени на грубые деревянные стены и покрытый пылью пол. Окна были крепко заколочены тяжёлыми досками, не пропуская ни единого луча солнечного света, и комната казалась ещё более мрачной и замкнутой, словно время здесь действительно застыло. В воздухе стоял холодный запах сырости и старой древесины.       В помещении была железная кровать, на которой я спала, большой дубовый стол с двумя стульями, старый покосившийся буфет и массивная печь, служившая, наверное, и для отопления, и для готовки. Судя по обстановке, это был какой-то охотничий домик, что означало одно — мы, скорее всего, где-то глубоко в лесу.              Странно, я всегда думала, что при паническом страхе невозможно думать ни о чём, кроме самого страха. Но сейчас, в плену у этого неуравновешенного вампира, заточённая в полной неизвестности, мои мысли упрямо возвращались к одной простой, но такой далёкой мечте — как бы я отдала всё на свете за горячую ванну.       Волосы слиплись, свалялись в один большой колтун, кожа была влажной от пота, несмотря на холод в комнате. Я закрыла глаза и представила, как горячие струи воды струятся по телу, смывая усталость и страх, как расслабляющие волны разминают каждую мышцу, принося облегчение и покой…       Джеймс с легкой насмешкой отодвинул передо мной стул, словно галантный хозяин, вежливо приглашающий гостью присесть.       — Спасибо, — выдохнула я, чувствуя себя словно на грани между жизнью и смертью, и медленно опустилась на жесткое деревянное сиденье.       На завтрак или обед, а может и вовсе ужин, так как время казалось размытым, без чёткого деления на сутки, вампир принес скромный продуктовый набор: немного засохшего хлеба и молока. Я глотала еду торопливо, откусывая большие куски прямо от буханки, запивая молоком большими глотками, стараясь не замечать Джеймса, который не сводил с меня взгляда ни на секунду. Его пронизывающие глаза словно проникали внутрь меня, вызывая дрожь, пробегающую по каждой клетке тела, усиливая чувство уязвимости и тревоги.       — Извини, — ехидно усмехнулся он, — не знал, что ты любишь.       А я не знала, что ответить, поэтому просто поджала ноги к груди и начала растирать замерзшие пальцы на ногах. Тонкая батистовая блузка едва согревала меня, а босоножки либо валялись где-то в доме, либо я потеряла их, когда Джеймс тащил меня сюда.       — Почему ты дрожишь? — спросил мой похититель с неким любопытством.       — Здесь холодно, — ответила я, стараясь не стучать зубами.       Он фыркнул:       — Вы, люди, слишком хрупкие создания.       Внезапно Джеймс осторожно подхватил меня на руки и аккуратно уложил на кровать, накрыв колючим одеялом. В этот момент в его движениях промелькнула почти настоящая забота, словно он действительно волновался обо мне. Несколько минут мужчина молча наблюдал за моим бледным лицом в тусклом пламени тлеющей лампы, но уже с совершенно иным выражением на лице, которое я не могла расшифровать, а затем исчез за дверью, которая захлопнулась с глухим стуком.       Невыносимое напряжение прорвалось, и я вновь разрыдалась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Я знала, что должна бороться за свою жизнь всеми силами. До этого, погружённая в почти безумный страх и неверие, что всё это происходит наяву, я не могла мыслить ясно. Но теперь, сидя в этом пустом доме и ощущая холод и одиночество, я думала о том, что, возможно, Эдвард никогда не найдёт меня. Что моя жизнь будет длиться лишь до того момента, когда ищейке надоест играть в куклы.       Все мои желания сводились к одному: оттянуть этот момент как можно дольше, принимая правила игры, где разменной монетой стала моя жизнь.       Наверняка родители уже узнали о моём похищении. Чарли, наверное, поднял на ноги всю полицию, разыскивая меня по каждому закоулку Соединенных Штатов Америки. А мама… Нет, я не смела думать о маме, отце, о Эдварде, чтобы не сойти с ума от режущей боли, разрывающей сердце на части.

***

      Во второй раз Джеймс появился раньше, чем я ожидала... Или, наоборот, слишком поздно. Теперь это было невозможно определить. Без часов, окон и света время превратилось в вязкое, тягучее болото, где прошлое, настоящее и будущее смешались в одно бесконечное «сейчас». Каждый момент казался одинаковым, и только по боли в теле и пустоте в желудке можно было догадываться, что проходят часы... Или, может быть, дни.       За время его отсутствия я успела выплакать все слезы до последней капли. Жалость к себе сменилась онемением, отчаяние — холодной апатией. Я оплакивала всё: свободу, безопасность, наивную веру в то, что зло не может коснуться меня по-настоящему, свою потерянную любовь... Но даже это прошло. Когда эмоции выгорели, а душа опустела, я просто сидела в темноте и слушала, как шумит лес за стенами и бьётся в груди сердце, будто напоминая о том, что я всё ещё жива.       Когда керосиновая лампа окончательно погасла и мрак стал почти осязаемым, я, уставшая до предела, снова провалилась в тревожный, лоскутный сон, похожий на предыдущий. Он не приносил покоя, скорее напоминал зыбкое бегство от реальности, где даже внутри снов я тоже чувствовала страх.       — Ты пришёл? — пробормотала я, сонно потирая глаза и тут же отметив, что в комнате стало заметно теплее. Неужели растопил печь?       Джеймс коротко рассмеялся, внезапно, неожиданно легко. И, к своему ужасу, я поймала себя на мысли, что в этом смехе не было ни капли фальши. Ни язвительности, ни звериной угрозы, к которой я уже почти привыкла. Он прозвучал живо, естественно… почти по-человечески. Будто на мгновение маска чудовища соскользнула, и передо мной оказался не охотник, не похититель, а кто-то иной — человек, способный чувствовать и даже, возможно, смеяться от души. Эта мысль испугала меня больше, чем хищный оскал. Потому что монстра легко ненавидеть. А человека — нет.       — Ты скучала по мне? — спросил Джеймс с ленивой, самодовольной ухмылкой, в которой сквозила насмешка.       Я промолчала. Ответ застрял где-то в горле, и я не смогла выдавить ни слова. Лицо мгновенно залила краска — глупая, непроизвольная реакция на глупый и провокационный вопрос. Щёки горели, будто он действительно застал меня врасплох... А ведь всё это было лишь частью его игры.       — Твой обед на столе, — добавил он, не дождавшись ответа.       На этот раз рацион оказался немного разнообразнее: на тарелке лежала остывшая лазанья, рядом стакан апельсинового сока и яблоко. Впервые за всё время еда казалась почти нормальной.       — Не будь привередливой, Белла, — бросил Джеймс, замечая, как я смотрю на еду с сомнением. — Ты слишком долго спала, она остыла. В следующий раз меня не будет какое-то время, поэтому я принёс тебе немного припасов и воды. Надеюсь, ты не слишком прожорлива.       Вампир поставил на пол несколько бутылок с водой, какие-то коробки со снеками и бросил мне брезентовый мешок.       — Тут тёплая одежда. Я оставлю лампу, искренне надеясь, что ты не подпалишь дом в попытке бегства.       Я вытащила из мешка объёмный вязаный свитер, шерстяные носки и сразу же натянула их поверх холодного, прилипшего к телу белья.       — Спасибо, — пробормотала я, натягивая свитер через голову, чувствуя, как кожа начинает медленно оттаивать.       Некоторое время мы молчали. Тишина растянулась, наполнив комнату странной обыденностью, именно это придавало моменту особую тревожность. Как будто всё происходящее вдруг стало нормой, частью какого-то извращённого быта, где похищение, запертые двери и холодная еда лишь элементы ежедневной рутины.       — Эм... Джеймс? — Я колебалась. Даже во сне не могла представить, что когда-нибудь придётся произнести подобное. — У меня... бывают определённые нужды...       Он приподнял бровь, с ленивым интересом наблюдая, как моё лицо моментально покрылось пятнами смущения.       — Люди, между прочим, иногда ходят в туалет, — пробормотала я, не в силах смотреть ему в глаза. Кажется, я покраснела до самых ушей.       — Ведро за печью, — ответил он с нескрываемым весельем в голосе. — Прости, ничего более изысканного предложить не могу.       Моё смущение явно доставляло ему нездоровое удовольствие.       — В моём положении не выбирают, — натянуто засмеялась я и отвела взгляд в сторону, стараясь скрыть неловкость, заплетая грязные, слипшиеся волосы в косу.       Джеймс подошел ко мне и поцеловал в лоб, я испуганно дернулась, стараясь отстраниться, но вампир крепко сжал плечо, подчиняя. Наверняка на этом месте останутся синяки. В следующий раз надо быть сдержанней, совершенно не хотелось испытывать чужое терпение на прочность. Его ледяные губы властно накрыли мои, холодный язык скользнул внутрь, заставляя капитулировать, раскрыться перед ним.       Ищейка полностью и целиком доминировал, словно искусный кукловод, управляя мной без малейшего сопротивления. Я чувствовала себя тряпичной куклой в его руках, безвольной и уязвимой. Каждое его движение, каждое прикосновение заставляли сердце бешено колотиться в груди. Чувство опасности, исходившее от похитителя, было настолько ощутимым, что кровь, казалось, стремительней бежала по венам, вызывая жар и дрожь одновременно. Это была дикая смесь ужаса и удивительного, почти запретного наслаждения, которое неожиданно прорвалось через доводы рассудка.       Внезапно из груди вырвался тихий стон, полный внутренней борьбы. Я уже не могла контролировать порывы своего тела, словно кто-то забрал у меня ключи от собственного сознания. Руки предательски обвили шею ищейки, чтобы удержать равновесие и не рухнуть к его ногам. Внутри меня разгоралось противоречие: я не должна была испытывать ничего, кроме отвращения и страха, но волна нового, непонятного и притягательного чувства накрывала меня с головой, запутывая разум и тело.       Это было как плен, в который я попала не добровольно, но из которого не могла выбраться. Мои чувства, словно разбуженные бурей, ломали прежние убеждения и устанавливали новые правила, где страх переплетался с искрой желания, и я не могла понять, куда это меня приведет.       Джеймс резко схватил меня за ягодицы и, не переставая терзать губы своими, поднял на руки, заставляя тело откликаться на каждый его жест. Его губы не отпускали мои ни на секунду — они терзали, жадно и страстно, словно старались запечатлеть каждый вздох. Усадив меня на стол, он одной рукой легко смахнул остатки еды.       Затем его губы переместились на мою шею. Он нежно целовал её, слегка прикусывая зубами, не нарушая тонкий кожный покров, но оставляя после себя волну трепета. Кожа горела от его прикосновений. В животе завязался тугой узел, скручивая внутренности, и я почувствовала, как почти готова умолять его о чём-то большем, о том, что сама ещё не могла понять, но что пылало внутри меня, маня и зовя.       А потом я вдруг взглянула на себя словно со стороны. Незнакомая Белла, та темная сторона моей натуры, которую я всегда стараешься засунуть как можно дальше, сейчас извивалась и стонала, как последняя потаскушка, под тем, кого ненавидела всем сердцем, под тем, кто в любой момент может свернуть ей шею. А Эдвард... Как я смогу смотреть ему в глаза после этого?! Одно дело выполнять прихоти Джеймса принудительно, зная, что от этого зависит твоя жизнь, но совсем другое — хотеть этого самой. Что-то внутри меня упало и разбилось на тысячи осколков.       Джеймс внезапно замер, словно прочувствовав мой внутренний сдвиг. Его глаза встретились с моими, и на мгновение мне показалось, что он готов кинуться на меня и впиться зубами в горло. Но вместо этого ищейка лишь холодно усмехнулся.       — Знаешь, Изабелла, — его голос звучал с необычной мягкой жестокостью, — у меня есть целая уйма времени. Я могу ждать бесконечно, пока ты забудешь своего вегетарианца и сама позовёшь меня.       Я подняла взгляд и, несмотря на страх, выдавила из себя:       — Этого не будет никогда.       Даже меня саму удивила собственная дерзость. Я не хотела злить своего похитителя, потому знала, что лучше молчать и подчиняться. Но слова вырвались сами собой, смелые и дерзкие, словно отражение внутренней борьбы, разгорающейся во мне.       Джеймс прищурился, его глаза сузились, словно ищейка пытался понять, сколько в них правды, а сколько отчаянной попытки сохранить достоинство. В его взгляде было что-то похожее на уважение, но одновременно и угроза, как напоминание о том, что именно он тут хозяин положения.       — Думаешь, этот травоядный мальчишка тебя любит? — вампир насмешливо склонил голову. — А почему он тогда не обратил тебя? Почему оставил слабой и беззащитной? Я опустила глаза, понимая, что знаю ответ, но не хочу его принять. Принципиальность Эдварда в этом вопросе была непреклонна.       — Ты всего лишь его домашняя зверюшка, Белла. — Его голос был ледяным, а палец провел вдоль моей шеи, слегка задев ворот свитера. — Боюсь разочаровать тебя, но он считает, что ты не слишком хороша, чтобы провести с ним вечность.       Я резко скинула его пальцы с себя, не желая принимать такое унижение.       — А ты? Разве я не твоя домашняя игрушка? — спросила я, пряча дрожь в голосе. Это был опасный вызов, за который можно было дорого заплатить, но что-то в моём сердце сопротивлялось, не желая больше молчать.       Ищейка улыбнулся:       — И не скрываю этого. В отличие от твоего дружка, я не притворяюсь, не вру тебе о любви... Прости, но на сегодня свидание окончено. Сейчас у меня другие планы.       Не успела я прийти в себя после его слов, как резкий хлопок входной двери разорвал тишину комнаты, словно отражая всю мою внутреннюю бурю. Одиночество, тяжёлое и неотвратимое, опустилось на плечи, словно камень, придавив к земле, лишая сил. Руки бессильно сжали кулаки в отчаянной попытке удержать хоть какую-то точку опоры. С силой ударив кулаком по столу, я ссадила костяшки пальцев, и боль напомнила, что я всё ещё жива.       В этот момент здраво мыслить казалось невозможным. Голова кружилась, мысли путались и сбивались в хаос, как если бы кто-то сорвал все нити, связывавшие меня с реальностью. Но где-то глубоко внутри, тихо и почти неслышно, звучал тихий шёпот, напоминающий о том, что Джеймс во многом прав. Что отношение Калленов ко мне было куда сложнее, чем я себе представляла, и это осознание ранило меня сильнее всего.