Глава 2. Стокгольмский синдром
27 сентября 2025 г., 21:26
На этот раз одиночество переносилось ещё тяжелее, чем раньше. Казалось, что я провела в этом заточении уже целую неделю — время растекалось, словно вязкая, тягучая смола, медленно и неумолимо, не поддаваясь никакой логике или счёту. Каждый день сливался с предыдущим, становясь едва различимым пятном в бесконечной череде мучительного ожидания. Удивительно, но мой разум оставался ясным, несмотря на бушующую внутри меня бурю отчаяния и безысходности. Иногда появлялась непреодолимая жажда биться головой о грубые стены камеры, издавать пронзительные крики в пустоту и выть от непрекращающегося одиночества. Однако, несмотря на все эти разрушительные порывы, я упорно держалась из последних сил, словно цепляясь за тонкую ниточку разума, не позволяя безумию и отчаянию полностью овладеть мной и поглотить остатки моего сознания.
Припасы, оставленные моим тюремщиком, были на исходе. Остатки черствого хлеба, который почти превратился в камень, и немного воды — вот и всё, что осталось у меня на пропитание. Я понимала, что, возможно, придётся растягивать эти скудные запасы на неопределённое время, чтобы не умереть от голода слишком быстро. Лампа, которая едва тлела в углу комнаты, постепенно погасла, погружая меня в кромешную темноту. Со временем я научилась ориентироваться в этой непроглядной ночи, преодолевая свою природную неуклюжесть и страх перед мраком. Тем не менее, от ведра, стоявшего в углу и служившего мне туалетом, исходил резкий и невыносимый запах, который усиливал моё чувство унижения и безысходности. Это было, пожалуй, одним из самых тяжёлых испытаний — ощущать собственную беспомощность и одиночество в окружении такого отвратительного ужаса.
Сначала я пыталась считать дни по слабым солнечным лучам, которые время от времени пробивались сквозь забитые досками окна, но вскоре окончательно сбилась со счёта. Время словно растворялось, и дни превращались в неразличимые друг от друга мгновения. Мысль о том, что всё это когда-нибудь закончится, поддерживала меня, словно крохотный огонёк надежды в темноте, не давая окончательно сойти с ума. Смерть в этот момент не казалась мне страшным исходом, скорее, она манила своей лёгкостью и покоем, освобождением от боли и страха. Мысли о том, чтобы просто отпустить всё и раствориться в вечном безмолвии, становились всё более навязчивыми, словно лёгкое парение над мирской суетой.
Иногда, лёжа на узкой кровати и закутавшись в грязное, выцветшее одеяло, я разговаривала сама с собой, пытаясь сохранить остатки разума. Я пересказывала вслух любимые рассказы Джейн Остин, стараясь вспомнить каждую деталь, каждое слово, чтобы хоть как-то заполнить пустоту. В эти моменты я про себя проклинала Джеймса и Эдварда одновременно, тех, кто стал причиной моего заточения. Имея так много времени для размышлений, наша любовь перестала казаться мне такой уж идеальной и безупречной. Всё то, что раньше казалось светлым и тёплым, теперь выглядело холодным и лживым. Каждое воспоминание отравлялось горечью разочарования и предательства, и я понимала, что мой ад не только физический, но и внутренний, душевный.
Иногда мне снился один и тот же сон, повторяясь, словно навязчивая мелодия, которая застревает в голове и не отпускает. Он возвращался снова и снова, будто тёмное, болезненное воспоминание, врезавшееся в мою память с нечеловеческой ясностью и остротой. В этом сне присутствовал Эдвард, но не тот человек, которого я знала в реальной жизни. Этот Эдвард казался другим, похожим на зловещую тень, отбрасываемую моим прошлым, мрачный двойник, пришедший из глубин памяти. Его глаза, глубокие, чёрные, словно бездонные омуты, смотрели на меня с холодом, наполненные невыразимой яростью и хищной готовностью уничтожить меня в любой момент. Его присутствие было невыносимо тяжёлым, словно на грудь мне положили тяжёлый валун, который мешал дышать, заставляя чувствовать беспомощность. Каждый раз я просыпалась в холодном поту, капли испарины стекали по лбу, а сердце сжималось от тревоги. Но этот страх был странным, как будто я боялась не за себя, а за кого-то другого, кто всегда оставался спрятанным прямо за моей спиной. Этот кто-то был невидимым и одновременно близким. Его загадку я никак не могла пока разгадать.
В тот день я сидела на кровати, свернувшись калачиком, и смотрела в пустоту, пытаясь справиться с кошмаром. Казалось, что я застряла между сном и явью. Внезапно дверь открылась, и в комнату ворвался яркий дневной свет. Резко зажмурившись, я закрыла рукой глаза, болезненно реагирующие на яркий свет. На пороге стоял Джеймс, чей силуэт словно светился изнутри, так что его можно было принять за ангела, сошедшего с небес, и только глаза, налитые кровью, выдавали дьявольскую сущность.
— Добрый день, мое домашнее животное, — произнёс вампир с лёгкой усмешкой, переступая порог и закрывая за собой дверь. Его голос был одновременно нежным и угрожающим, словно шелест мрака, скользящий по коже. В тот момент меня накрыла привычная тьма, холодная и тяжёлая, обволакивающая и не дающая возможности двигаться. — Надеюсь, ты отлично провела время в мое отсутствие?
Я не ответила, слишком ошеломлённая его появлением, просто продолжала наблюдать за ним из своего укромного уголка, где чувствовала себя хоть немного в безопасности. Джеймс не спешил, его движения были плавными и размеренными, будто ищейка наслаждался каждым мгновением. Он подошёл к столу и зажёг керосиновую лампу, от чего комната наполнилась тусклым жёлтым светом, рисующим длинные тени на стенах и создающим атмосферу загадочности.
Затем мужчина приблизился ко мне и присел на краешек кровати. Его пальцы мягко скользнули по моей щеке. Жест, полный противоречий: в нём не было скрытой усмешки или издёвки, скорее звучала искренняя, хоть и странная, жалость. Я вздрогнула от неожиданности, но ответила легким прикосновением, едва коснувшись его руки, почти невесомо, как будто боялась нарушить хрупкий момент.
— Я ждала тебя, — мой голос звучал хрипло и слабел с каждым вздохом. Во рту пересохло так, что казалось, язык стал ватным и распухшим, совершенно не слушался меня. Слёзы предательски стекали по щекам, оставляя за собой солёные дорожки, будто маленькие ручейки боли и облегчения одновременно. Сердце билось так громко, что казалось, будто его слышит весь мир. Тогда Джеймс осторожно усадил меня к себе на колени, обхватил за талию и принялся качать меня на руках, словно хрупкого младенца, нуждающегося в защите. А я всё продолжала плакать, не в силах остановить этот поток чувств, хватаясь разбитыми, дрожащими пальцами за край его рубашки, будто держась за последнюю надежду.
Его голос, глубокий, тёплый и обволакивающий, казался звуком, пришедшим с другой планеты, такой далекой и в то же время невероятно родной:
— Шшш… Прости, милая, что оставил тебя так надолго. Ты была послушной девочкой и заслужила награду. Что ты хочешь в подарок?
— Подарок? — я медленно подняла покрасневшие глаза, моргнула несколько раз, стараясь сосредоточиться на его лице сквозь расплывающуюся дымку усталости и тревоги. Мой взгляд встретился с его, в нём переплетались усталость и тихое, едва уловимое ожидание, словно я надеялась найти в своем похитителе поддержку и понимание. Джеймс мягко кивнул, словно подтверждая свои слова и давая понять, что он действительно слушает и ждёт моего ответа.
— Я хочу принять ванну… — выдохнула я почти шёпотом, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Мне нужно помыться, — добавила, неуклюже вытирая остатки слёз с щёк, стараясь скрыть дрожь и уязвимость, которая всё ещё жила внутри меня.
Джеймс рассмеялся странным искренним смехом, который прозвучал как музыка, усиливая обманчивое ощущение безопасности. Ищейка крепче прижал меня к себе, словно боясь, что я могу исчезнуть:
— Ванну? — удивлённо переспросил он. — Я думал, ты попросишь свидания со своим дружком или отпустить тебя?! А она всего лишь хочет горячую ванну…
— Ты бы не позволил мне увидеть его и даже услышать, — ответила я серьёзно, стараясь скрыть боль и растущее разочарование, — я не буду просить невозможного.
— Ты не только послушная, но и умная, — его глаза светились напускной добротой и восхищением. — Мы определённо поладим, Белла. Ванна, так ванна… Пусть будет по-твоему.
Пока я медленно ела принесённые Джеймсом продукты, он вдруг куда-то исчез. Я осталась одна в комнате, погружённая в свои мысли, вздрогнув от неожиданности, когда спустя несколько минут он вернулся не с пустыми руками, а с большой чугунной ванной, которая выглядела такой древней, что, казалось, могла рассказать целую историю, старше даже моей прабабушки. Несмотря на это, моё сердце забилось быстрее, и я почти захлопала в ладоши от радости и облегчения — вот она, маленькая победа в череде дней безнадёжности.
Ищейка улыбнулся краешком губ, глядя на моё неожиданное веселье. Это была первая искренняя, светлая эмоция, которую я увидела на его лице за долгое время. Но едва заметив мой пытливый взгляд, вампир быстро отвернулся, словно стыдясь этой слабости, и вернулся к своей привычной маске спокойного равнодушия.
Когда ванна была наконец наполнена горячей водой, я с затаённым дыханием провела пальцами по её поверхности, ощущая тепло и мягкое движение воды, предвкушая долгожданное купание. Джеймс, не отрывая от меня взгляда, тихо произнёс:
— Раздевайся. Или ты передумала принимать водные процедуры?
Я покраснела до корней волос, мои щеки мгновенно вспыхнули жаром, будто пламя от искры неловкости. Мне и в голову не приходило, что он останется здесь и будет смотреть. До последнего я наивно полагала, что он, как и любой другой мужчина с каплей приличия, оставит меня в уединении. Ком подступил к горлу, грудь сжалась от напряжения, и я испуганно уставилась на него, как оленёнок, застигнутый охотником. Пальцы дрожали, а в голове мельтешила только одна мысль: что теперь?
Никогда раньше я не раздевалась перед мужчиной. Никогда. Даже перед Эдвардом. Он был другим — мягким, терпеливым, почти нереальным в своей деликатности. Эдвард всегда покидал спальню, когда мне нужно было переодеться.
«Я не хочу искушать судьбу», — говорил он с лёгкой улыбкой и уходил. А теперь…
От одной только мысли о нём что-то болезненно кольнуло в районе сердца. Острый, пронзительный укол, который заставил меня чуть прикусить губу, чтобы не застонать. Всё внутри сжалось. Эдвард был воспоминанием о другом мире — светлом, чистом. А сейчас я стояла здесь, перед существом, чья холодная решимость не оставляла места иллюзиям. Его присутствие было слишком давящим, слишком властным.
И я не знала, как поступить. Не знала, что позволительно, а что уже слишком. Всё вокруг рушилось — границы, запреты, принципы. И в этой трещине между прошлым и настоящим я чувствовала себя потерянной, почти сломанной.
Видя мои колебания, Джеймс не стал ждать и властно развернул меня лицом к себе. Его решительный взгляд не оставлял места сомнениям, и, не спрашивая разрешения, он стянул с меня свитер, а затем и блузку, скользя руками по коже, будто пытаясь прочесть мои мысли через прикосновения. Тонкая ткань блузки с шорохом упала на пол, и на меня опустился лёгкий холодок от свежего воздуха, заставляя поежиться.
Прохладные пальцы заскользили по моему животу, рисуя круги и вызывая дрожь по всему телу. При каждом касании я невольно прогибалась в спине, словно пытаясь сильнее прочувствовать эти прикосновения, этот странный и одновременно завораживающий танец кожи и рук. Внутри меня разгоралась отчаянная борьба между желаниями тела и рассудка.
Тело откликалось на его прикосновения само собой, безо всяких усилий с моей стороны. Я словно становилась куклой-марионеткой в ловких и умелых руках — податливой, послушной и доверчивой. Ищейка управлял мной, как опытный мастер, и это чувство контроля, лишённого давления, приносило удивительное облегчение. Я буквально сбросила с себя отвественность за происходящее.
— Снимай остальное, — хрипло произнес вампир, спуская лямки от лифчика с моих плеч.
— Может быть, ты отвернешься? — робко попросила я, хотя уже знала, что он откажет. Купаться под его взглядом казалось кощунством.
— Не испытывай мое терпение, — сухо произнес Джеймс.
На этом мои привилегии окончательно иссякли, и я безропотно позволила ему делать со мной всё, что заблагорассудится, словно безвольная марионетка. Вампир осторожно водил пальцами вдоль моего тела, изучая каждую его линию, каждую кривую. Я опустила глаза, не в силах встретиться с его пронизывающим взглядом, а и без того пылающие щеки тут же залила горячая краска стыда и смущения.
Холодная рука накрыла мою грудь, всё еще прикрытую тонкой тканью лифчика, и едва заметно сжала, заставляя кровь бурлить сильнее. Соски мгновенно затвердели, я перестала дышать. В тот же миг вдоль позвоночника пронесся резкий разряд электрического тока, который заставил меня вздрогнуть и прикусить губу, едва сдерживая стон, рвущийся из самых глубин моего существа. Сердце забилось быстрее, дыхание сбилось, а в голове закружились мысли — смесь страха и необъяснимого желания, которые вырвались наружу, разрушая всё на своём пути.
— Я жду, — напомнил он, буравя меня почерневшими глазами.
Дрожащими руками я расстегнула джинсы, стащив их с себя вместе с носками. Оставшись в белье, колебалась целую секунду перед тем, как раздеться полностью.
— Всё, — властно повторил Джеймс.
Я решительно расстегнула застежку и, отбросив лифчик в сторону, смело посмотрела ему в глаза. Затем, перешагнув через трусики, осталась обнажённой. Огонь в печи согревал комнату, но меня всё равно знобило. Инстинктивно я прикрыла руками грудь, но Джеймс властно убрал их и с торжествующей улыбкой подхватил меня на руки, осторожно опустив в горячую ванну.
Кожа мгновенно порозовела, отзываясь на контраст температур. Тёплая вода обволакивала меня мягкими струями, а его холодные, мраморные пальцы намыливали кожу с почти пугающей деликатностью. Я не смогла сдержать стон, не столько от смущения, сколько от странного, пугающего наслаждения, которое медленно заполняло меня изнутри. Всё происходящее казалось нереальным.
Джеймс двигался осторожно, как будто изучал меня, стирая любые границы дозволенного. У него их просто не было, ищейка мог сделать со мной всё что угодно, а у меня совершенно не было сил к сопротивлению. Постепенно стыд, сначала сковывавший тело и разум, начал отступать. Он растворялся в тепле воды и прохладе прикосновений, в этом странном танце контрастов, где не было места здравому смыслу. Его движения становились чуть более уверенными, а моё дыхание прерывистым.
Я попыталась собрать волю в кулак и перенаправить свои мысли, представить на месте Джеймса Эдварда, своего возлюбленного, того, кому принадлежало моё сердце… или, по крайней мере, должно было принадлежать. Но как только я попыталась наложить его образ на фигуру ищейки, внутри всё сжалось от протеста. Это было неправильно. Неверно. Почти кощунственно. Эдвард слишком невинно далёк от телесности. Я не могла представить его вот так рядом с собой, касающимся, обладающим. Эдвард был моей мечтой… а это было чем-то совершенно другим. Возбуждающим и опасным. Неправильным. И именно в этом вся разница.
Я подняла веки и встретилась с внимательным взглядом темно-бордовых глаз, в это время его рука прошлась по моей шее, обвела круг вокруг соска, медленно прошлась по животу и опустилась вниз. Я инстинктивно сжала ноги, но Джеймс, не открывая взгляда, покачал головой, ломая мое слабое сопротивление. В этот момент Белла потерялась, остался только комок из оголенных нервов, на которых он умело играл, словно на струнах. На самом высоком аккорде одна из них, не выдержав, лопнула, а меня сотрясла сладостная конвульсия.
В себя я пришла только на кровати, укутанная в чистую, пахнущую свежестью простыню, как будто всё, что происходило до этого, было всего лишь кошмаром. Но тело помнило каждый холодный след на коже, каждую вспышку огня внутри меня. Голова отказывалась думать, словно защищая меня от самой себя. Потому что если начать разбирать всё по частям, становится слишком ясно: в контексте моего нового статуса его личной игрушки всё это вполне приравнивалось к насилию.
Но… это не было так. Или так? Я не знала.
Но где-то глубоко внутри чувствовала, что моё тело хотело этого. Оно отзывалось на каждый взгляд, каждое касание, как будто было настроено на его волну. Я не чувствовала себя униженной или обесчещенной. Нет. Скорее смущённой, но странно удовлетворённой. Потрясённой тем, как легко границы растворились, как быстро я перестала бороться.
Джеймс излучал ту самую силу, которая подавляла. Он смотрел на меня, как на ручную кошку: лениво, с усмешкой, но с полным осознанием того, кто здесь главный. И от этого по телу бежали мурашки. От этого во мне просыпалось что-то темное, первобытное, лишенное морали.
Но одновременно постепенно отмирало всё светлое, что когда-то составляло мою суть. Даже любовь к Эдварду, такая чистая, возвышенная, словно свет из окна в ненастный день, начала казаться мне бледной, картонной декорацией. Зато желания плоти были реальны. Они разгорались с пугающей силой, как пламя, которому дали свободу, и теперь оно уничтожало всё на своём пути.
И чем сильнее Джеймс разжигал этот внутренний костёр, тем сильнее мне хотелось закричать в голос: «Ещё!»
Я ненавидела это и хотела одновременно.
Чёртов стокгольмский синдром.
***
— Ты и вправду думаешь, что она не знает, где ты? — голос Джеймса был тихим, но каждая его интонация звенела, как натянутая струна. — Виктория слегка истерична и бескомпромиссна, но она не дура и никогда не сунется ко мне, если не желает лишиться своей хорошенькой рыжей головки. Он наклонился ближе, так, что его дыхание холодом скользнуло по моей щеке. — Что касается горячо любимой тобой вегетарианской семейки, — Джеймс многозначительно взглянул на меня, в его алых глазах плясали искры насмешки, — то я как раз этим и занимаюсь, что увожу их подальше отсюда, а Виктория активно мне в этом помогает. У неё особый талант уходить незамеченной. К сожалению, время вашего свидания ещё не пришло. Я напряглась, глядя ему в глаза, и слова сорвались с губ прежде, чем я успела их удержать: — Дело ведь не только в Эдварде, не так ли? — спросила я хрипло, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Ты держишь меня здесь не только из-за него. Если бы твоей целью был только он, то моя смерть стала бы лучшим поводом для драки. В комнате сразу стало холоднее, будто из щелей под потолком хлынул ледяной воздух. В тот же миг моё положение изменилось, и Ищейка придавил меня всем своим весом к постели, словно огромный хищник, прижавший добычу. Его каменная грудь нависла надо мной, а глаза стали темнее, глубже. Джеймс медленно, почти ласково провёл кончиками пальцев вдоль моего тела, как скрипач по струне, но в этом прикосновении не было нежности, лишь демонстрация силы. Он остановился на горле и ощутимо сжал его, не до боли, но достаточно, чтобы я поняла: ещё один неверный шаг, и воздух перекроется полностью. Другая его рука медленно заскользила вверх по моему бедру, оставляя за собой ледяной след. — Ты забываешься, Белла, — произнёс он с опасным спокойствием. — Я не разрешал задавать вопросы. Рука поднялась выше, заставив меня невольно издать стон, ощущая смесь протеста и желания. Тиски на моём горле сжались сильнее, на мгновение лишив меня дыхания. Я сглотнула и едва слышно прошептала, зная, что он всё равно услышит: — Но и не запрещал. В уголках его губ мелькнула хищная улыбка. Холодные пальцы проникли внутрь меня, при этом он ослабил хватку на горле, но полностью не отпустил, и волна дрожи прошла по всему телу, сметая границы между страхом и сладостной истомой. — Малышка Изабелла решила проявить свой характер, — произнёс он, его голос звучал как шелест ножа. — Знаешь, это даже забавно. Игра становится всё интереснее. Сквозь пелену сладостного тумана я едва смогла задать вопрос: — А потом ты меня убьёшь? — Тебе так не терпится умереть? — его губы коснулись моей щеки, и последовал неглубокий толчок. — Нет, но… — я не успела договорить, ещё один толчок разорвал мои слова. Я задохнулась от ощущений, пока Джеймс трахал меня пальцами. — Я не убью тебя, пока ты играешь по моим правилам. Запомни это, милая, — его голос был мягким, обволакивающим. И в этот момент я окончательно потерялась, провалившись в сладостную истому, из которой не было выхода. Я не помню, как провалилась в сон, разморенная после оргазма, прижимаясь к его каменному телу. Всё это было так неправильно, но так пугающе приятно. Мне снова снился Эдвард, готовый наброситься на меня в любую секунду. Его глаза горели яростью и решимостью, в них не было ни капли сомнения. Рядом стояла Виктория, её огненные волосы развевались на ветру, будто пламя, а губы искривились в кривом оскале, как у хищника перед прыжком. Их взгляды были направлены на кого-то третьего. Тень, чей облик я не могла разглядеть, но знала, что этот человек был важнее всего. Именно его я должна была непременно защитить от них обоих. Сердце сжалось от безысходности, а паника поднималась, сдавливая грудь. От бессилия я закричала, но из горла не вырвался ни один звук, крик потонул в пустоте, словно я стала пленницей собственной тишины, окружённой безжалостным мраком. И вдруг, в самый разгар кошмара, чьи-то руки вырвали меня из сна, мягко, но решительно, словно пытались удержать на грани между сном и явью. Я открыла глаза, мир вокруг застыл в полумраке. Тени танцевали на стенах, искажая знакомые очертания комнаты. Я почувствовала, как сердце бешено колотится в груди, но руки всё ещё держали меня крепко, не давая уйти обратно в бездну сна.***
Наши отношения с Джеймсом постепенно менялись. Он всё ещё был охотником, а я жертвой, но что-то определенно изменилось. Всё развивалось по другому сценарию, далеко не тому, который я могла себе представить изначально. Мы словно вступили в новую игру, где правила менялись на ходу, а ставки становились всё выше. День за днём он возвращался с охоты, и его глаза сверкали опасным огнём, в котором переплетались жажда крови и скрытая забота. Ищейка сажал меня к себе на колени, осторожно перебирая мои волосы пальцами. Приносил милые безделушки, делая быт более приятным, если такое вообще возможно. Я старалась не задавать лишних вопросов, понимая, ответы лишь усугубят моё положение и разожгут в нём ещё больше внутреннего конфликта. Лучше молчать, сохранять эту хрупкую тишину, которая висела между нами. Я чувствовала себя домашним животным: красивым, послушным, любимым. Он играл со мной, баловал и кормил, дарил тепло и покровительство, но в любой момент мог без сожалений свернуть шею. Это осознание висело над нами, как неумолимый приговор, заставляя меня постоянно быть на стороже. В душе крепла мучительная мысль, что Каллены относятся ко мне примерно так же, лишь в другой упаковке. Их высокоморальные слова и учтивые улыбки скрывали хищнический инстинкт, тот же, что и у Джеймса, но завуалированный маской благородства и семейных традиций. Они тоже держали меня на привязи, пусть и другой, более тонкой, невидимой для посторонних глаз. И в этом лабиринте страхов и иллюзий я пыталась найти себя, понять, кто я теперь: жертва или игрок? Пленница или союзник? Человеческая девочка, что боялась собственной тени, или нечто большее, способное выстоять перед ужасами реальной жизни. Эдварда сводил с ума мой запах, человечность, которой ему так не хватало в бесконечной вампирской вечности. Эта смертная хрупкость манила его, словно магнит, даря ощущения, давно утраченные в его бессмертной жизни. Но он никогда бы не обратил меня. Он никогда бы не обратил меня, однажды бросив и найдя себе другую человеческую игрушку. Джеймс, не упустив возможности, с лёгкой насмешкой прокомментировал это: — Он никогда бы не сделал тебя равной себе. Твоему Эдварду не нужна вампирская подруга, равная ему. Ты всего лишь экзотический, хрупкий цветок, красивый, но слишком уязвимый. Разве он целовал тебя так, как это делаю я? Он приблизился, холодные губы прильнули к моим, принося болезненно-сладкое мучение. Его поцелуй был вызовом и притяжением одновременно, заставляя меня раскрыться, принимать его власть и присутствие. — Ты ничего не знаешь о нём, — слабо запротестовала я, раздражённая тем, что поцелуй был прерван именно тогда, когда я начинала терять контроль. Это чувство зависимости от его ласк и поцелуев было слишком похоже на то, о чём говорил Эдвард. Я была его личным сортом героина, от которого он не мог отказаться, даже если бы хотел. Но теперь кажется, что Джеймс был моим. Ведь именно этого тот и добивался? — Ошибаешься, — холодно улыбнулся Джеймс, — я всё знаю о нём. И для этого мне не нужно читать чужие мысли. Этому мальчишке уже больше ста лет, а он так и не вырос из коротких школьных штанишек. Его губы начали медленно скользить вниз по моей шее, покрывая кожу мелкими поцелуями. Я почувствовала, как холодный язык нежно пробегает по бешено пульсирующей голубой вене, и сердце забилось ещё быстрее. Это был миг, когда реальность исчезала, уступая место сладостному забвению. Одно мгновение, и меня не было. Лишь растворение в его объятиях, в холоде и страсти, в противоречивом единении боли и удовольствия. — А ты бы обратил меня? — спросила я тихо, будто боясь услышать правду. — На его месте... Джеймс медленно повернул ко мне взгляд, в его глазах мелькнула искра, полная одновременно и страсти, и холодного расчета. — Я слишком эгоистичен, чтобы отпустить любимую женщину, — сказал ищейка, и его рука мягко скользнула к моей груди, сжав сосок через тонкую ткань футболки так, что по всему телу пробежала электрическая дрожь, заставляя меня невольно вздохнуть. — Значит, это ты обратил Викторию? — не удержалась я, нарушая свой же запрет на вопросы. Джеймс откинулся на спинку стула и рассмеялся глубоким, роковым смехом, от которого по коже пробежали мурашки. — Конечно, нет, — ответил он, взгляд устремленный куда-то вдаль. — Мы встретились в Лондоне лет сто назад. Виктория очень умело убегала от меня, но я всегда находил то, что нужно мне. Я провел много лет в одиночестве и не прочь был найти компанию. К тому же у нее был очень полезный талант, но Виктория порой бывает слишком навязчивой. Несколько секунд я раздумывала, стоит ли задавать главный вопрос. В груди тяжёлым грузом клубилось предчувствие беды, но любопытство, как всегда, оказалось сильнее инстинкта самосохранения. Я глубоко вдохнула, собрала остатки смелости и всё-таки спросила: — Но у тебя была такая женщина? В тот же миг Джеймс изменился. Его взгляд, ещё секунду назад ленивый и почти мягкий, стал острым, как нож. На лице отразился гнев — настоящий, яростный, звериный. Казалось, воздух в комнате стал гуще, холоднее. Он резко, без усилия, но с демонстративной грубостью сбросил меня с колен, словно стряхнул с себя что-то ненужное. Я не удержала равновесия, упала к его ногам, ладони больно ударились о пол. Стыд, страх и унижение обожгли кожу сильнее, чем его прикосновения. — Тебя это не касается, — сквозь зубы прошипел вампир. Его голос был низким, вибрирующим, как рёв зверя, которого потревожили во сне. — Не забывай своё место. Его слова резанули сильнее, чем острый нож. И прежде чем я успела что-то сказать, хлопнула дверь. Глухо, тяжело. И комната снова наполнилась тишиной — той липкой, тягучей тишиной, что остаётся после грома. Я осталась одна. Веки налились свинцом, тело будто парализовало. Не в силах подняться, я уткнулась лицом в грязный пол. Слёзы потекли сами собой, горячие, беспомощные. Я разрыдалась, чувствуя себя полной дурой, возомнившей о себе неизвестно что. Чёртов стокгольмский синдром!
Примечания:
Иллюстрации к истории в моем ТГ-канале: https://t.me/redroom_2023
