A History of Violence

      Кошмары, кошмары, кошмары… Они преследовали меня без передышки, не отпускали ни на мгновение ни во сне, ни наяву. Каждый раз, когда я пыталась закрыть глаза, они накатывали на меня с новой силой, будто тёмная бездна, из которой невозможно выбраться. Я тонула в их глубинах, и все мои попытки обрести хоть какой-то контроль, хоть немного ясности разбивались об острую стену беспокойства и страха. С уходом Джеймса всё стало серым и холодным, как мрак, поглотивший мой мир. Его отсутствие оставило странную пустоту.       С каждым днём я ощущала, как эта бездушная пустота растёт, убивая свет, надежду и, кажется, даже собственные мысли. Она стирала всё, что мне когда-то казалось важным. Всё, что оставалось от меня, — это страх, отчаяние и одиночество, как невыносимый груз, который давил на грудь. Я не могла найти выхода из этого состояния. Мир вокруг становился всё более чуждым и враждебным, а собственные эмоции, словно запертые в клетку птицы, метались и пытались выбраться наружу, но ключ был утерян. Казалось, я стала пленницей своего разума, и, несмотря на все попытки, мне не удавалось вырваться.       Каждый раз, когда я пыталась понять, что происходит со мной, мысли расплывались, будто растворялись в тумане. Я не могла различить, что реально, а что лишь плод моего разрушенного сознания. Я начала забывать, что такое спокойствие, что такое радость. Всё поглощалось страхом, и я не знала, что будет завтра, но отчаянно надеялась, что хотя бы однажды я смогу выбраться из этого бесконечного кошмара.       В бессильной злобе, охваченная бесконечным желанием что-то изменить, я резко толкнула входную дверь. К моему изумлению, она поддалась, тихий скрип раздался в тишине, словно разрывая долгое затишье. Лёгкий проблеск света проник за порог, и я с неподдельным ужасом вглядывалась в эту дверь, словно боясь, что за ней может скрываться нечто страшное и неведомое.       Я не могла поверить, что ищейка забыл её закрыть — это казалось невозможным. Он прекрасно знал, что я, глупая и испуганная малышка Белла, никогда не рискну сбежать. Но теперь внутри меня пробудилась другая, более решительная, более смелая. Та, что отбросила страхи и сомнения и уверенно шагнула навстречу своей судьбе.       Свежий, морозный воздух вскружил мне голову. Я пошатнулась, с трудом удержалась на ногах и прислонилась к дверному косяку, чувствуя, как тело наполняется слабостью и усталостью. Только спустя несколько мгновений головокружение немного утихло, и я смогла оглядеться вокруг.       Место выглядело как заброшенная усадьба или старая ферма: справа от хижины стоял покосившийся сарай, а передо мной раскинулся фундамент разрушенного кирпичного дома, поросший густой травой и дикими зарослями. Нельзя было с точностью сказать, где я нахожусь, но, судя по холодному ветру, пробирающему под рубашку, несмотря на яркие солнечные лучи, скорее всего, на севере страны.       Вернувшись в дом, я схватила с кровати грубое, изношенное одеяло и вышла на веранду. Завернувшись в него, опустилась на ступеньки и начала вглядываться вдаль, будто пытаясь уловить хоть малейший знак возвращения моего похитителя. Или кто он для меня теперь? Джеймс обязательно должен был прийти. Я не могла позволить себе даже подумать о побеге, подобное даже не приходило мне в голову. Только одна мысль владела мной: дождаться его. Постепенно усталость взяла верх, и дремота сморила меня, унося в туманный мир потусторонних видений.       Перед глазами мелькали тени и размытые силуэты. Временами, когда сознание возвращалось, я окликала кого-то, надеясь услышать ответ, но вновь проваливалась в спасительное забытье. Сквозь мутную пелену я ощущала чьи-то холодные руки, которые нежно гладили меня по раскалённому лбу. Мне так невыносимо хотелось открыть глаза и увидеть того, кому принадлежат эти руки. Но веки были тяжёлыми, словно свинцовыми плитами, и никак не поддавались моей воле.       Иногда мне мерещился Эдвард. Его лицо было искажено разочарованием, он качал головой, а в золотистых глазах отражалась бездонная ненависть. Но я не боялась его. Мне было безразлично. Моя жизнь, несмотря ни на что, имела смысл, и я была готова уйти, не боясь смерти.       Внезапно я вскрикнула и резко открыла глаза, но тут же зажмурилась от режущего солнечного света. Тело ломило, будто меня разом переломали на части. Я попыталась сесть, но силы покинули меня, и я рухнула обратно на подушку.       — Тебе пока не следует вставать, — голос прозвучал рядом, словно из ниоткуда. Джеймс сидел у моей постели, его кожа переливалась в лучах солнца, которые пробивались сквозь пыльные окна, словно сотканная из множества сверкающих кристаллов. Раньше я не замечала в нём ничего подобного, этот загадочный блеск казался уделом только Эдварда, который был почти божественным.       — Что со мной? — спросила я, чувствуя боль в горле. Вместо слов вырвался хриплый, почти беззвучный звук.       — Пневмония, — ответил Джеймс, беззаботно присаживаясь на край кровати. — Так сказал врач, который тебя осматривал.       — Врач? — повторила я, пытаясь сесть поудобнее, но тело не слушалось.       Он пожал плечами и прикоснулся к моему лбу холодной ладонью.       — Тебе нужна была квалифицированная помощь, — произнёс он с лёгкой усмешкой, — а я, поверь, милая, в этом не специалист.       Внезапно в моей голове что-то щёлкнуло, и я с усилием искривила губы:       — Ты убил… Ты убил его!       Джеймс наклонился и поцеловал меня холодными губами.       — Белла, он слишком много знал, — произнёс вампир спокойно, без малейшего оттенка сожаления. — Если это тебя хоть как-то утешит, он был стар и давно хотел уйти. Я сделал всё быстро и безболезненно. Бедняга почти не мучился.       Я смотрела на него, пытаясь понять, как можно так холодно говорить о смерти, о которой я только что узнала.       — Почему ты такой, Джеймс? — спросила я, слегка сжав его руку, чувствуя, как силы покидают меня.       — Я — вампир, — ответил он мягко, словно объясняя что-то очевидное, — убивать — часть моей природы. Тебе нужно поесть, Белла, ты еще слишком слаба.       Спорить было бессмысленно, да и сил на это уже не оставалось. Джеймс встал, снял с огня что-то тёплое и вернулся к кровати, аккуратно начав кормить меня ложкой горячим бульоном из ложечки. В его движениях была настоящая забота — совсем не то, что я ожидала от беспощадного убийцы. Но я знала: именно такой он есть, и принимала его со всеми его темными сторонами как часть своей судьбы.       — Я не немощная, — попыталась возразить я, но слова мои тонко ускользнули в воздух и не достигли цели. Голос звучал слабее, чем хотелось бы; в нём дрожала и усталость, и страх, и горькое осознание собственной беспомощности.       — Шшш… — он мягко приложил палец к губам, и мир сузился до этого одного жеста. — Сегодня я исполняю все твои желания.       Слова прозвучали как обещание и как приговор одновременно. Сердце застучало быстрее, но в груди поселилась странная покорность, то ли оттого, что я истощена, то ли оттого, что эти прикосновения казались последней ниточкой безопасности. Я сделала робкую попытку вернуть себе контроль:       — Полежи со мной немного, — попросила я, прижимаясь ближе к холодной стене, чтобы хоть как-то спрятать дрожь. Джеймс устроился рядом, его тело было холодным и твёрдым, как камень, и мне казалось, будто меня прижимают к скале. Его рука обвила мое тело, и я ощутила себя одновременно защищённой и ещё более уязвимой.       — Ты не сердишься за то, что я вышла из дома? Дверь была не заперта, а я так давно не видела солнечного света… — слова вырвались из меня тихо, почти исповедально. Мне было важно знать: не только ли мне кажется, что я перешагнула какую-то невидимую грань.       Ищейка не торопился отвечать; молчание растянулось, и внутри меня развернулась буря ожидания. Каждое его движение, каждая секунда без ответа казались приговором.       Наконец он произнёс, и голос его был удивительно ровен:       — Ты меня удивила, Белла, тем, что не пыталась сбежать.       Я приподнялась на локтях, чтобы заглянуть ему в глаза. Тёмные, почти бездонные, они отражали что-то чуждое и опасное. Голова кружилась, тело предательски дрожало, но одна мысль пульсировала в моём сознании:       — Это бесполезно — бежать от тебя. Мне не спрятаться даже на другом континенте…       Я сказала это не от отчаяния, а из трезвой оценки ситуации: у меня нет сил, чтобы противостоять ему. Я не хотела убегать от него, да и некуда было бежать. Элис, вероятно, видела всё, что между нами было, и уже сообщила брату. Эдвард наверняка ненавидит меня всей душой. Я была изменницей и предательницей. У мамы новая семья и свои заботы, да и раньше я не была ей особенно нужна. Разве что Чарли… При мысли об отце сердце болезненно сжалось.       Я замолчала, и Джеймс, заметив перемену в моём лице, заговорил спокойно, почти деловито:       — Твой дружок был очень близко. Мне пришлось приложить массу усилий, чтобы сбить его со следа.       Я покачала головой, не в силах проглотить колючую тревогу, которая расползалась по телу.       — Он может позаботиться о себе сам. Отец наверняка не находит себе места из-за моего исчезновения. Обещай, что не причинишь ему вреда, что бы ни случилось? — слова вырвались из горла, как мольба. — Обещай, и я сделаю всё, что ты захочешь! Любую цену…       Голос дрожал. На языке вертелось обещание, способное убить. Любая сделка с ним казалась контрактом с дьяволом. Вампир усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли тепла.       — Даже если потребуется выманить твоего вегетарианца, чтобы я его убил? — спросил он, и в его тоне не было сомнений. Джеймс обязательно попросит меня сделать это.       Раньше я и представить не могла, что окажусь перед выбором между Эдвардом и Чарли. В моём сознании это всегда было предельно ясно: Эдвард — это мир, тайна, опасность, которая манила к себе. Чарли — дом и всё, что осталось от нормальной жизни. Я любила его и боялась этого выбора, потому что он означал предательство кого-то из них, а предательство было болью, которую я не хотела испытывать. Но у меня не осталось иллюзий. Страх, усталость и вынужденная холодность расчёта сделали своё дело. Сейчас, глядя на Джеймса, я знала, что ответ на этот вопрос:       — Да, — выдохнула я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я сделаю это. Но ни ты, ни твои друзья не тронут моего отца.       Слова звучали тяжело, словно я шагала по тонкому льду. Я ставила на карту всё, что было у меня: нравственные ориентиры и любовь. Эдвард — вампир, сильный и окружённый Калленами; он сможет постоять за себя. Чарли — одинокий человек, беззащитный перед их силой. Я увидела перед собой образ Чарли: его усталые глаза и кривоватая улыбка. Он никогда не заслуживал быть расплатой за мои ошибки.       Джеймс рассмеялся тихо, почти одобрительно.       Кто-то мог бы назвать меня предательницей. Совесть могла бы терзать меня, а клеймо неприятия могло бы глубоко врезаться в душу. Но я приняла честное решение — защитить единственного близкого человека в этом мире.       — Ты самая смелая девушка из всех, кого я встречал за свою долгую жизнь! — проговорил Джеймс без капли насмешки, и в нём слышалась нотки восхищения. — Обещаю, что ни я, ни Виктория с Лораном не причиним вреда твоим родителям. Но однажды я возьму то, что принадлежит мне по праву.       Его слова прозвучали как предсказание. Они обещали защиту, но в них также слышалась неизбежность. Я кивнула, позволяя себе устроиться удобнее в его объятиях, стараясь заглушить ту остро режущую боль предательства, что холодной волной прокатилась по душе. Да, я предала любовь, которой дорожила, но в глубине не было сожаления. Лёгкое покалывание в груди, смешанное с чувством вины и оправданием, скрылось за плотной завесой решимости.       Я прижалась к нему сильнее, удобнее устраиваясь в ледяных объятьях.       — Расскажи мне о себе. Почему ты так ненавидишь Эдварда? Ты обещал исполнять мои желания… — тихо напомнила я, стараясь услышать правду, скрывающуюся за его холодной маской.       — Это не ненависть, а презрение. Не путай, — с лёгким оттенком горечи ответил Джеймс, наматывая мой локон на палец так же, как делал это сотни раз раньше. — Однажды я испытал нечто, что можно сравнить с его жаждой. Боги… аромат её крови лишал меня рассудка. Я хотел смаковать её, как самый сладкий нектар, до самого конца. Поверь, это не имеет ничего общего с той любовью, о которой он тебе говорит. Для него ты как ароматный бифштекс, который хочется откусить, но нельзя. Ты могла бы полюбить бифштекс?       Я тихо покачала головой, сердце сжалось от горечи и тревоги:       — А что случилось с той девушкой? Ты убил её?       Он усмехнулся, криво и с горечью:       — Нет, тогда в первый и единственный раз я упустил свою жертву. Мой друг полюбил одну девушку и решился на поступок, который даже твоему Каллену не под силу. Он выкрал девчонку, на которую я положил глаз, из психбольницы, где работал санитаром, и сделал её недоступной для меня. Она даже не мучилась, ведь всю жизнь провела в дурдоме, куда её определили родители. В моё время её бы сожгли, как ведьму, а в начале прошлого века гуманные врачи лечили шокотерапией. Мой приятель подарил ей новую жизнь, сделав вампиршей! А я остался ни с чем, но и она не ответила ему взаимностью, — в голосе прозвучала горечь и нечто похожее на сожаление.       Я резко вспомнила знакомое лицо с тонкими чертами лица и прошептала:       — Элис…       — Да, твоя маленькая подружка! — ответил он с лёгкой иронией. — Калленам досталась она, а у меня есть ты. Ты моя, Белла! — Джеймс наклонился и глубоко поцеловал меня, словно скрепляя эти слова. — Это справедливо, ведь так?       — Это справедливо, Джеймс, — ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается, — но я не бифштекс…       — О, нет, Белла, ты не бифштекс! Мне нравится твой цветочный запах, — он провёл рукой по моему бедру, властно прижимая меня ближе и демонстрируя свою силу, — но это не имеет ничего общего с жаждой… такой жаждой.       — Звучит как комплимент, — с ухмылкой ответила я, хотя дыхание сбилось, а сердце стало бешено колотиться.       — Сейчас не время, — отстранился Джеймс, а я с разочарованием выдохнула, стараясь расслабиться.       Мыслить о том, что он рассказал, сейчас было слишком тяжело. В голове роились вопросы и тревоги, а сердце разрывалось между желанием и отчаянием. Джеймс был прав, я всё ещё слишком слаба, чтобы полностью понять и принять всё то, что происходило вокруг меня, чтобы принять ту жестокую правду, что теперь стала моей реальностью.       Постепенно мои веки начали слипаться, и я чувствовала, как силы покидают меня, унося с собой боль. Сон опускался на меня тяжёлым покрывалом, мягко укрывая от мучительных мыслей и тягостных воспоминаний. Когда он был рядом, кошмары хотя бы немного отступали, словно пугаясь его присутствия, даря мне редкие и хрупкие минуты покоя, которых так не хватало в этом беспокойном мире.

***

      Выздоровление оказалось гораздо более долгим, чем я могла представить. Температура упорно держалась ещё три изнурительных дня, и всё это время Джеймс не отходил от меня ни на шаг. Он был как опытная сиделка. Терпеливо и внимательно относился ко мне, что было совсем не свойственно для него. Каждый его жест, каждое слово казалось наполненным заботой, хотя он сам был воплощением холодной вечности. Постепенно я привыкала к спокойному, размеренному ритму новой жизни. Я словно оказалась на своем месте.       Место, куда Джеймс меня привёл, оказалось старой заброшенной усадьбой, словно застывшей во времени, как призрак прошлого, не желающий отпускать свои тайны. Хозяйский дом стоял полуразрушенный — величественный, но израненный годами запустения. Его стены покрывала блёклая, облупившаяся штукатурка, а в пустых оконных проёмах, словно в глазницах, пряталась тьма. Дом казался затерянным среди густых крон старых деревьев, чьи ветви почти смыкались над бывшей крышей, не пропуская солнечный свет. Даже ветер, шевеля листву, звучал здесь тише, будто опасался потревожить покой этого места.       Мы же жили в бывшем домике управляющего или наёмного рабочего, старом, но крепком строении на окраине усадьбы. Его покосившаяся веранда, заросший сад и потрескавшиеся ступеньки добавляли особого уюта, как будто сам дом пытался напомнить, что когда-то здесь кипела жизнь. По вечерам, когда солнце садилось за кроны дубов и воздух наполнялся запахом влажной земли, я часто думала, что это место хранит больше, чем просто следы времени. Оно будто ждёт, чтобы кто-то снова вдохнул в него жизнь.       Когда я почувствовала себя достаточно сильной, то воспользовалась своим правом на желание и попросила Джеймса выпустить меня на улицу. После недолгих раздумий он согласился, и я оказалась на веранде, устроившись в большом, немного прогнутом кресле, закутавшись в мягкое, тёплое одеяло. Лучи солнца нежно согревали мои ноги, вытянутые навстречу свету, и я чувствовала, как каждое мгновение дарит мне силы.       — Кому раньше принадлежало это место? — спросила я, разглядывая трещины на деревянных балках и облупившуюся покраску.       Джеймс, стоявший напротив, прислонился плечом к массивному столбу, поддерживавшему навес над крыльцом, и долго молчал. Его взгляд потускнел, словно он погрузился в воспоминания.       — Можешь не говорить, — пожала плечами я. — Наверняка хозяева были похоронены рядом с доктором. — Я нахмурилась и отвернулась, будто это была очевидная истина.       — Я не убивал хозяев, — неожиданно произнёс он, и я удивлённо повернула голову в его сторону. — Это мой дом, — добавил ищейка с лёгкой горечью в голосе. — Его построил мой отец после того, как перебрался сюда из Старого света. Посмотри, что от него осталось, а я всё такой же. — В его глазах мелькнула тоска, которую я раньше никогда не замечала.       — Прости, — прошептала я, словно почувствовав, что случайно задела что-то очень личное.       — За что? — усмехнулся вампир, глядя на меня с тихим вызовом. — Так должно быть. Мир меняется, кто-то рождается, кто-то умирает, но подобные мне остаются неизменными. Мы как стражи времени.       — Сколько тебе лет, Джеймс? — спросила я, вставая с кресла и подходя к нему, все еще кутаясь в свое теплое одеяло.       — Сегодня у тебя день вопросов, моё домашнее животное? — он улыбнулся, и я почувствовала в его голосе нечто теплое, почти человеческое. — Я родился в 1780 году. Мой отец был французом, а мать англичанкой. Отец мечтал разбогатеть в Америке и почти это сделал. По крайней мере денег хватило построить дом, но его сгубило пристрастие к покеру и виски. Поэтому он стал траппером, надо было как-то кормить семью. Отец научил меня охотится, выслеживать добычу и ставить капканы. И я был по-настоящему хорош в этом.       Джеймс замолчал на мгновение, словно пытаясь вспомнить детали старой трагедии.       — Ирокезы пришли в этот дом и убили мою мать, сняли с неё скальп. В это время я сидел в шкафу, куда она меня спрятала, не решаясь помочь ей. Мне было одиннадцать. Отца не было дома. Как обычно.       Он вздохнул, и его глаза стали ещё темнее.       — Он застрелился через несколько месяцев в таверне неподалеку пьяный в стельку. Меня воспитывал старик Хьюго, который ходил охоту вместе с отцом. Он не слишком церемонился со мной, но я был хорош в охоте, поэтому тот не решался прогнать меня. Когда мне исполнилось шестнадцать, я сбежал от него. У меня все еще был этот дом и множество неоплаченных отцовских долгов. Так началась моя взрослая жизнь здесь, — сказал он, чуть улыбнувшись, словно пытаясь ободрить меня своим рассказом.       Я сидела рядом, слушая, и чувствовала, как эти слова связывают меня с ним всё крепче. Вряд ли кому-то до меня Джеймс рассказал хоть часть того, что он поведал мне. Я жадно впитывала каждое его слово, словно боялась пропустить хоть одну букву в его истории. В голосе вампира слышалась усталость веков и легкая насмешка над самим собой, но за ней пряталась тяжелая боль, как пепел после пожара. Я понимала, что в другой раз он не будет столь откровенен. Возможно, никогда.       — Я был лучшим и самым молодым охотником и траппером. А через девять лет я «умер» от клыков вампира, — произнёс он спокойно, будто рассказывая о чем-то обыденном, но глаза его потемнели, в них пылал огонь. — Он пришел в нашу таверну и бросил мне вызов. На который я не мог не ответить. Тогда он выиграл, но уже вскоре я нашел и убил его. Я убил всех кто кидал мне вызов...       Джеймс на мгновение замолчал, глядя куда-то в пустоту. Ветер шевельнул ветви, и тень скользнула по его лицу. Он горько усмехнулся.       — А девушка? — спросила я осторожно. — В этой истории была девушка… Ведь так?       Он сел в кресло и мягко притянул меня к себе на колени, словно опасаясь, что я могу исчезнуть. Джеймс откинулся на спинку и внимательно посмотрел в мое лицо. Его голос звучал отстраненно, словно подводя итог давней истории:       — Девушка была. Её звали Хэтти. Я купил её у отца, тот не мог прокормить ещё один голодный рот. Я заплатил и женился на ней, хотя она пыталась сбежать. Она ненавидела меня: считала меня уродливым, но боялась, поэтому молчала. Совсем как ты, моё домашнее животное…       Я покачала головой, провела пальцами по его ещё небритой щеке. Это прикосновение стало почти привычным, он позволил мне перешагнуть все невидимые барьеры.       — Я больше не боюсь тебя, — выдохнула я тихо, касаясь губами ещё щеки вслед за пальцами. — Если бы хотел убить, сделал бы это давно.       — Это ты зря, милая. На этом вечер воспоминаний закончился, мисс «я хочу всё знать».       Его губы чуть тронула улыбка, которая могла предвещать что угодно, но я действительно больше не боялась. Не его. На лице мелькнуло что‑то похожее на уважение — к моей безрассудной смелости, к решительности, к жертве, которую я готова была принести. Затем, легко и почти играючи, он подхватил меня на руки так легко, будто я была пушинкой, и понёс внутрь дома. За нашими спинами остался шёпот ветра и блёклое эхо прожитых лет, которые, казалось, отступали перед его твёрдым шагом.       Дом встретил нас звуком скрипящих половиц и тусклым светом, пробивавшимся через ставни. Внутри разливался запах старого дерева, пыли и чего‑то неуловимо горького, как воспоминания. Я уткнулась лицом в его грудь, и внутри появилось странное, противоречивое спокойствие: здесь, в этом убогом уюте его владений, мне было одновременно безопасно и страшно оттого, что может закончиться.       Джеймс посадил меня на стул у камина, где ещё тлела слабая искра. Его фигура растворилась в полумраке, и я заметила, что он погружен все еще погружен в воспоминания о Хэтти или, возможно, о другой боли, которую редко показывал. Прошлое никогда не исчезает бесследно. Оно остается навсегда, впитывается в стены, как кровавые пятна на ткани. Их невозможно вывести ничем. Я подумала о Хэтти, о её ненависти, страхе и бессилии и не могла отделаться от гнетущей мысли, что я не такая как она, хотя вначале испытывала схожие чувства.       Ищейка подошёл ближе, опёрся локтём о каминную полку и заговорил, будто прочитал мои мысли:       — Люди думают, что такие как я не умеют сожалеть. Они ошибаются. Мы другие, но нам тоже дано чувствовать. Только наши чувства глубже и их цена выше.       В его голосе скользнула усталость. Я смотрела на него и в это мгновение поняла, что жестокость в нем — это отголоски старой боли, способ выжить. Джеймс родился и жил во времена и в условиях, где никто не прощал ему человеческих слабостей. Где выживал сильнейший. Одиннадцатилетний мальчик, на чьих глазах убили мать. Он просто не мог вырасти другим. Презрение к условностям и странная нежность, которую, казалось, видела только я одна, всё это переплетено в нём, словно нити одной судьбы. Я уже не знала, кем он будет завтра: мрачным бездушным охотником или охраняющим меня защитником. Знала лишь одно — выбор, который я сделала, менял нас обоих, и дороги назад, возможно, больше не существовало.       Я вновь и вновь прокручивала каждое слово, пытаясь выудить из него больше смысла, больше правды. Это было больше, чем я могла надеяться узнать, но всё равно казалось, что картина остаётся неполной, как будто отсутствовало какое-то важное связующее звено, недостающий кусочек мозаики, который мог бы объяснить его поступки и внутренний мир.       Я вспомнила тот благоговейный трепет, который испытывала к Эдварду — он казался мне почти божеством, светлым и недосягаемым, словно принц из сказки, сошедший в мою скромную и серую жизнь. Никто столь совершенный не мог полюбить кого-то вроде меня. Наша любовь была похожа на сказочный сон, сладкую иллюзию, и у меня всегда было стойкое ощущение, что однажды я проснусь, и его не окажется рядом.       С каждым днём я всё глубже утопала в этой фантасмагоричной реальности, где грани между мечтой и кошмаром постепенно стирались. Но встреча с Джеймсом заставила меня резко открыть глаза. Он сбросил с меня розовые очки, заставил взглянуть на мир без прикрас, без иллюзий. Я больше не была золушкой, ожидающей принца, не мечтала о сказке с идеальным концом. Мир вокруг оказался суровой реальностью с чётко прописанными правилами — жестокими и беспощадными, где пренебрежение ими означало смерть. И несмотря на всё это, меня неизменно тянуло к моему похитителю. В нём, в его холодной твердости, просыпалась часть меня, которую не сумел пробудить ни Эдвард, ни кто-либо другой. Джеймс будил в душе те чувства, о которых я раньше даже не подозревала.       За это короткое время, проведённое с ним, я словно прожила целую жизнь. Я стала другой — сильнее, холоднее, но и более уязвимой одновременно. Перемены происходили не только вокруг меня, но и внутри. И хотя эта дорога была тернистой и полна опасностей, я понимала, что уже не вернусь к прежней себе. Новый мир стал моей реальностью, и я должна была научиться выживать в нём, какой бы высокой ни была цена.

***

      Однажды утром Джеймс объявил, что уходит и не знает, когда вернётся.       — Каллены слишком близко, и мне нужно увести их подальше отсюда, — сказал он ровным, но твёрдым голосом. — Из-за твоей болезни я потерял преимущество в охоте, и теперь должен наверстать упущенное. Запасов еды и воды хватит до моего возвращения.       Я наблюдала за ним спокойно, хотя внутри всё кипело.       — Ты снова запрешь меня? — спросила я, не отводя взгляда.       Ищейка подошёл и опустился на колени у моих ног, словно пытаясь уравнять нас, сделать равными. Его глаза были серьёзны, но в них проскальзывала нежность, предназначенная лишь мне одной.       — Я не уйду, ты же знаешь, — произнесла я, глядя прямо в его бездонные глаза.       — Знаю, — ответил он, мягко проведя пальцами по моей щеке. — Ты что-то хочешь?       Я покачала головой:       — Только тебя.       Внутри меня что-то надломилось, словно стекло, которое долгие годы держало всё внутри, вдруг треснуло. Я была готова вцепиться в его рубашку и не отпускать никогда.       — Джеймс… — Голос дрогнул. — Не уходи. Не оставляй меня. Или возьми с собой. Зачем тебе Эдвард и Каллены? Я останусь с тобой навсегда, даже если они найдут нас. Мы можем уехать или жить здесь. Если хочешь — убей, но не бросай меня. Умоляю…       Он долго смотрел мне в глаза, словно взвешивая каждое слово, каждое чувство. Наконец, тихо произнёс:       — Прости, милая, но я не могу, — с притворной ласковостью в голосе.       Кипящая внутри обида вырвалась наружу, и моё терпение лопнуло, как тонкий лёд под тяжестью обстоятельств.       — Я не домашняя зверюшка, Джеймс! — Взвилась я, глядя прямо в его налитые кровью глаза. — Меня нельзя сначала приручить, а потом пнуть ногой! Я обещала, что сделаю всё, что ты пожелаешь, и видит Бог, я это сделаю! Но не надо так со мной, я живая, и я человек!       Вместо ответа он притянул меня к себе, так близко, что колени начали дрожать. Его ладони, холодные, словно камень сжимали мою талию. Ищейка мог меня сломать в одно мгновенье, но мы оба понимали, что он этого не сделает.       — Ты стала смелей, мне это нравится, Белла, — прошептал Джеймс, и в его голосе сквозило тихое восхищение.       В горле пересохло от томительного ожидания. Его глаза потемнели от жажды и желания, и я инстинктивно подалась навстречу, крепче прижимаясь к его каменной груди. Сердце билось так громко, что казалось, его услышат все вокруг. Его поцелуи были нежными и властными одновременно, сначала губы коснулись моих, а потом медленно опустились вниз, вдоль шеи. Неторопливые, волнующие, заставляющие кровь застывать и разгораться вновь.       Я вцепилась в его волосы, чтобы не потерять связь с реальностью, чтобы удержать это мгновение и себя. Ощущения были на грани порока и одновременно невыразимого наслаждения.       — Ты веришь мне? — прошептал вампир, не отрываясь от бьющейся яремной вены.       — Да, — еле слышно выдохнула я, когда острые, словно лезвия, зубы нарушили мою кожу. Смешение боли и удовольствия проникло в самое сердце, и я выкрикивала его имя на каждом вздохе, словно это был последний.       Наконец он оторвался и прижался губами к моим, чтобы я почувствовала солоноватый вкус собственной крови.       — Ты моя, — прохрипел Джеймс, касаясь метки на моей шее.       — Твоя, — эхом повторила я, отдаваясь этому моменту целиком.       — Мне нужно уйти, но я вернусь. И мы продолжим.       Я кивнула, с трудом отпуская его. В ту же секунду в груди разлилась пустота, будто кто-то вырвал кусок души. Из раны ещё сочилась кровь, напоминая о том, что он укусил меня, но я не собиралась становиться вампиром.       Видя моё замешательство, Джеймс наклонился ещё раз, коснулся моих губ в последний раз и тихо сказал:       — Я высосал яд. Ещё не время, милая…       — Будь осторожен, — сказала я, не желая прощаться.       Оставшись одна, я рухнула на кровать, обессиленная. Слёзы сами покатились по щекам, и я разрыдалась, молясь всем святым, чтобы это когда-нибудь закончилось. Чтобы всё было не напрасно. Чтобы найти выход из этой бездны.

***

      Не знаю, насколько Джеймс доверял мне, но он оставил дверь незапертой, а окна не заколоченными. Целый день я провела в одиночестве, скучая и исследуя окрестности, но далеко уходить не решалась. Обещание держало меня на месте, я не могла предать его доверие, пусть даже и зыбкое.       Я долго стояла у хозяйского дома, вглядываясь в полуразрушенные стены, пытаясь представить, каким он был в своё время. Большинство подсобных построек было лишь грудами камней и битого кирпича, с полусгнившими дверями и разбитыми окнами.       Наверное, в лучшие дни это было внушительное поместье с оштукатуренными стенами и колоннами в классическом стиле, словно дом из старинных картин. Но северная природа, суровая и неумолимая, давно взяла своё: дождь и ветер уничтожили почти всё. Я знала, что мы на севере — леса вокруг были густыми и мрачными, а воздух пропитан холодом и сыростью.       К вечеру второго дня я уже была измучена внутренними терзаниями. Мой разум бесконечно возвращался к образам — изуродованного Эдварда, то Джеймса. Внутри меня шла непреодолимая борьба, и я не знала, из-за кого моё сердце билось быстрее. Я понимала, что этот треугольник — ловушка без выхода, что кто-то должен уступить дорогу или умереть. И, если бы выбор зависел от меня, я, возможно, была бы готова стать жертвой, лишь бы всё закончилось.       Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в огненные оттенки. Я сидела на крыльце, закутавшись в тёплое одеяло, и наблюдала, как последние лучи касаются моего лица, заставляя меня щуриться и морщить нос. Казалось, этот прощальный свет был одновременно красив и жесток так же, как и моя ситуация.       Несмотря на то, что Джеймс уже не первый раз оставлял меня одну, я так и не смогла привыкнуть к одиночеству. Сердце билось чаще, а мысли метались, как птицы в клетке. Я медленно поднялась на ноги, готовясь вернуться в дом, когда вдалеке между деревьев заметила силуэт. Внутри вспыхнула надежда, что это Джеймс. От нетерпения я подпрыгнула и сделала несколько неуверенных шагов навстречу.       Но фигура вышла из тени, и я замерла: это был не он.       Сердце застучало сильнее, холод пробежал по спине. Инстинкт самосохранения кричал: «Беги, запирайся, прячься!» Но тело словно парализовало. Мужчина шагал прямо ко мне, спокойный и уверенный. Это был не вампир — в его походке не было той сверхъестественной грации и опасной плавности. Он казался обычным человеком. Вздох облегчения вырвался из груди.       Передо мной стоял мужчина лет сорока с двустволкой, переброшенной через плечо. Его глаза были внимательны и холодны.       Охотник.       — Это частная собственность! Вы не можете здесь находиться, сэр, — крикнула я, собрав остатки мужества. Голос предательски дрогнул, но я старалась держаться, будто одно только слово могло удержать его на расстоянии.       Незваный гость остановился. Мужчина внимательно разглядывал меня своими хитрыми, настороженными глазками, и от его взгляда по моей спине пробежали ледяные мурашки. В нём было что-то хищное, животное, будто он оценивает добычу, а не человека.       — Ты тут одна, малышка? — спросил он, криво усмехнувшись, и сделал шаг ко мне. Под его ногами слышался хруст веток.       — Нет, — выдохнула я, пятясь назад. Холодный пот стекал по шее, слипались ладони. Беги, Белла, беги, пока ещё не поздно. — Вам лучше уйти. Мой муж не любит посторонних.       — Муж? — он хмыкнул. — Я знаю эти места как свои пять пальцев. Тут давно никто не живёт, так что не держи меня за дурачка. — Охотник сделал ещё шаг вперёд, теперь нас разделяло всего метров пять. — Что такая крошка, как ты, делает в этой глуши?       — Живу, — ответила я, глядя ему прямо в глаза, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.       — Вам правда лучше уйти… мой муж…       — Твой муж — идиот, если оставил тебя одну. — Визитер ухмыльнулся, обнажая неровные зубы. — А может, ты мне врёшь? Может, скрываешься от кого-то? От полиции, например? А, малышка?       — Уходите, — повторила я. Теперь голос сорвался, прозвучав скорее как мольба, чем приказ.       Всё, что произошло дальше, случилось так стремительно, что казалось — время рванулось вперёд. Я повернулась, чтобы бежать, но, как назло, зацепилась кроссовком за корягу и рухнула лицом в мокрую траву, запутавшись в чертовом одеяле и собственных ногах. Земля пахла сыростью и страхом. Мужчина настиг меня через секунду: тяжёлое дыхание, грязные руки, запах табака и пота.       Я попыталась отбиться, нащупала его лицо и в отчаянии расцарапала кожу ногтями. Он зарычал от боли, схватил меня за горло и прижал к земле. Воздух стал редким, а мир тусклым и дрожащим. Его другая рука, грубая, холодная, потянулась к моим джинсам.       Я извивалась, захлёбываясь паникой, ногтями вырывая комья травы. Пальцы нащупали что-то твёрдое — камень, скользкий от дождя. Собрав все силы, я ударила его по голове. Удар оказался слабым, но он замедлил его на мгновение. Камень выскользнул из моих дрожащих пальцев, но мне удалось отползти, с трудом цепляясь за землю.       — Это не сойдёт тебе с рук, дрянь, — прохрипел охотник, шатаясь, но не отступая.       Отчаянье взорвалось во мне криком. Я не думала, просто позвала:       — Джеймс!       Имя вырвалось из горла, как мольба, как последняя надежда.       — Он тебе не поможет… — зло процедил незнакомец, подходя ближе.       Я уже почти не чувствовала тела, только страх и тяжёлое, рваное дыхание. Его тень накрыла меня, я ощутила на щеке его мерзкое, несвежее дыхание и чужие руки, лезущие под свитер. И в тот миг, когда я уже почти сдалась, воздух вдруг дрогнул, словно само пространство взорвалось.       Чьи-то сильные руки резко оттащили меня в сторону. Я вскрикнула, не понимая, что происходит. Мужчина, который секунду назад был надо мной, отлетел назад, словно его отбросила невидимая волна. Я ощутила, как меня поднимают легко, как ребёнка, и ставят на ноги.       И тут я увидела своего спасителя.       — Я знал, что тебя нельзя оставить даже на секунду, Белла. Ты просто магнит для неприятностей, — произнёс Джеймс спокойно, как будто это было естественное объяснение случившемуся.       Я перевела взгляд с него на лежавшего на земле обидчика. На моём лице зияла натянутая, неуместная и почти истеричная улыбка, словно надетая маска. Мужчина смотрел на Джеймса с растерянным ужасом; я же знала, что с ним теперь будет. Но ни один мускул не дрогнул на моём лице, ни одна капля жалости не появилась в моей душе. Мне самой было странно это спокойствие, будто что-то внутри меня отслоилось и ушло прочь.       Откинув волосы за спину, я присела на корточки перед ним:       — Я предупреждала, что тебе лучше уйти… — произнесла я ровно. — Жаль, у тебя был шанс.       Я встретилась взглядом с Джеймсом, вампир улыбнулся мне. Это была хищная улыбка, от которой по коже пробежали бы мурашки, но сейчас её холод не тронул меня. На его лице не осталось ничего человеческого; передо мной был голодный зверь, готовый разорвать всё, что осмелится пересечь границы его территории.       — Кто вы? — заикнулся мужчина, указывая на Джеймса дрожащей рукой.       — Твоя смерть, — бескомпромиссно прошипел Джеймс.       В следующее мгновение я услышала ужасный звук ломающихся костей, и безжизненное тело упало к моим ногам. Я посмотрела в остекленевшие глаза умершего и увидела там собственное отражение. В этот миг я поняла: что-то во мне умерло вместе с ним. Я прикрыла его веки двумя пальцами почти механически, без слёз и сожалений.       — Нужно закопать его как можно дальше отсюда, — сказала я монотонно, лишённым эмоций голосом, так говорила машина, а не человек. — Как можно дальше...       — Иди в дом, я сам всё сделаю, — настаивал Джеймс, мягко, но твёрдо подталкивая меня назад. В его голосе не было торжества, только холодная, расчётливая забота. — Иди, Белла, я скоро вернусь к тебе...       Я кивнула и, словно на ватных ногах, направилась к домику, стараясь не оглядываться. Голова гудела, мысли разъезжались; в сознании осталась одна навязчивая мысль: только что меня обагрили чужой кровью, а внутри меня пустота. Было ощущение, будто из меня букваль­но выкачали все эмоции, оставив после себя ледяную оболочку.       Я с удовольствием скинула с себя грязную и рваную одежду, будто сбрасывала не только тряпки, но и тяжесть пережитого. Бросила всё в печь, чиркнула спичкой и, прижав ладонь к лицу, долго наблюдала, как ткань щёлкает и сгорает. Пламя язычком лизало испачканное полотно, унося с собой запах пота, крови и грязи.       Не почувствовав, как Джеймс вернулся, я вздрогнула от лёгкого холодного прикосновения на своем плече. Обернувшись, бросилась ему на шею, и предательские слёзы хлынули по щекам. Они были горячими и горькими, и вместе с ними пришло непонятное облегчение.       — Ш-ш-ш… — прошептал мужчина, гладя меня по волосам. Его рука была удивительно тёплая и при этом холодная до костей. — Страшно только в первый раз…       Его голос был одновременно утешением и приговором. Я прижалась к нему, чувствуя удары собственного сердца, которые казались мне теперь чужими. Внутри что-то сжималось и затвердевало, обретая форму новой сущности. И в этом тихом прикосновении Джеймса я почувствовала, как прошлое растворяется, а на его месте медленно рождается нечто иное — то, что уже не вернёт меня к прежней Белле.       Джеймс подхватил меня на руки, мягко опустив на кровать. Его пальцы осторожно стирали слёзы, будто пытались стереть саму боль, вычеркнуть её из памяти. Я чувствовала, как по телу прокатывается дрожь — не от страха, а от странной, всепоглощающей усталости.       — Джеймс… пожалуйста… — прошептала я едва слышно, цепляясь за его плечи, как за единственную опору. — Я умоляю… мне нужно забыть…       Он посмотрел на меня — долго, внимательно, как будто пытался понять, выдержу ли я то, что прошу. В его взгляде не было ни торжества, ни сомнений... И он не заставил себя ждать.       Но то, что случилось, было иным, чем я ожидала. Не вспышкой страсти, не безумством, к которому я готовилась в мыслях, а чем-то гораздо глубже. Это было столкновение двух душ, измученных болью и потерей, которые, наконец, нашли друг в друге отражение.       Я уже давно знала, что этот момент неизбежен, чувствовала его приближение в каждом взгляде, в каждом случайном прикосновении. Но даже в самых смелых мечтах я не могла представить, как он заставит замолчать боль внутри, пусть хоть на короткое мгновение.       Его губы касались моей кожи, а руки ласкали тело, не зная границ и запретов. Казалось, что Джеймс был одновременно повсюду. Каждое его прикосновение заставляло меня выгибаться навстречу и умолять о большем. Не было любви и нежности, только страсть, обжигающая душу огнем, заставляющая забыть обо всём вокруг. Я терялась в каждом движении, в каждом вздохе, как будто мы были единственными существами на этой планете.       Я понимала, что продаю душу дьяволу, отдаюсь этому безумию без остатка, но никакая сила в мире не могла заставить меня остановиться. Было ощущение, что Джеймс словно открыл во мне потаённые стороны, которые я сама никогда не смела исследовать. Ни Эдварда, ни убийств, ни похищений — ничего не существовало больше. Мой мир сузился до пределов этой комнаты, до границ его рук и губ.       Он был не просто мужчиной — он был моим миром, моим запретным плодом и моей свободой одновременно. И даже если завтра всё рухнет, сегодня я позволяла себе раствориться в этом огне, гореть и возрождаться заново.