A History of Violence

      С перестановкой слагаемых сумма остаётся неизменной — это не просто математический факт, это маленький закон мироздания, который я когда-то усвоила и теперь повторяю себе как мантру. Возможно, я изначально ошиблась в своих расчётах: недооценила людей, переоценила себя, неверно сложила обстоятельства и желания. Но ошибки тоже часть уравнения. Я не жертва, а лишь инструмент для достижения цели; так я себя убеждаю, когда в груди поднимается горькое отчаяние. Инструмент — холодное, полезное слово: в нём нет страха и нет жалости, только назначение и функция. Если хочешь причинить боль противнику, найди его слабые места — простой и жестокий принцип стратегии, которому я научилась следовать, потому что по-другому жить было опасно.       Джеймс — выдающийся стратег. Он просчитывал каждый шаг Каллена на два шага вперёд, и для этого ему не нужно было читать чужие мысли. Его расчёты казались мне закономерными и неумолимыми, как движение планет. Я смирилась со своей участью, принятие освободило от ненужной борьбы. При этом я научилась получать удовольствие, не задумываясь о том, что моя слабая душа и тело, жаждущее наслаждений, которые щедро дарил Джеймс, попадут в ад.       Время летело незаметно, и я оказалась в своём собственном мире, далёком от всего остального. Это был рай, который на самом деле оказался адом в райских декрациях.       Мысли об Эдварде постепенно стали приходить ко мне всё реже. Однажды, проснувшись, я осознала, что некогда любимый образ стал туманным и расплывчатым. Он словно растворился в глубинах моей памяти, или я сама спрятала его туда, чтобы легче было воспринимать реальность, как прячут старую фотографию в коробку, чтобы не видеть, как она выцветает.       В какой-то степени я начала понимать его, попав в зависимость от чужих губ и рук, как наркоман со стажем. Каждое его прикосновение было для меня словно очередная доза, и с каждым разом хотелось всё больше и больше. Вначале это было любопытство, затем привычка, потом потребность, а после страх разлуки, страх остаться снова одной. Я понимала, что отдаю частички себя, но не умела остановиться; отдача казалась платой за иллюзию тепла.       Я уже никогда не смогу вернуться к прежней жизни и прежней Белле. Бывших наркоманов не бывает, не так ли?       И всё же в глубине меня жил тихий голос, который не сдался: он говорил, что инструмент может быть перенастроен, что сумма может измениться, если переставить не только слагаемые, но и смысл их использования. Может быть, однажды я научусь складывать по-новому уже не для чьей-то цели, а для собственной. Это случится тогда, когда я смогу спокойно взглянуть на себя в зеркало и узнать там не разорванную куклу, а человека, у которого есть право на выбор.

***

      Сегодня Джеймс исчез на целый день. Его исчезновение повисло в доме зияющей тишиной, которую не смогли заполнить ни потрескивание поленьев в печи, ни завывание ветра за стенами. Эта тишина пульсировала в висках тревожным звоном, и, чтобы заглушить его, я с головой окунулась в стирку.       Гора грязного белья казалась чем-то осязаемым, реальным, в отличие от призрачной угрозы, витавшей в воздухе. Я старательно сортировала его, погружая руки в прохладную воду, и с каждым движением пыталась создать иллюзию того, что мой мир по-прежнему вращается вокруг своей оси, что завтра наступит, на веревке будет сушиться чистое белье, а суп на огне будет издавать привычный аромат. Это был мой скромный бунт против хаоса.       В такие моменты Джеймс наблюдал за моей суетой с недоумением. Его бессмертная природа не понимала этой приземленной тяги к порядку, странных человеческих «инстинктов гнездования». Но в его взгляде я не видела насмешки, только интерес. И тогда я расцветала. Только рядом с ним я чувствовала себя не недочеловеком, а настоящей, живой женщиной. Мне не нужно было заглядывать ему в рот или корить себя за несовершенство. Джеймс не был совершенством, в его характере были трещины, тени прошлого, невысказанная боль. В этой взаимной «неидеальности» рождалась наша подлинная, не придуманная близость.       Мне казалось, что, стирая пятна с полотенец, я избавляюсь от своих страхов. Вода уносила их, оставляя за собой чистое, свежее полотно, а мне — хрупкое, но необходимое спокойствие. В этой простой рутине был свой священный порядок, гармония, которую я выстраивала посреди внутреннего смятения.       Со временем я научилась обходить и другие острые углы нашего странного быта. Мне нравилось, как поленья трещали в печи. Я освоила готовку на открытом огне, где пламя было живым и послушным. По вечерам тусклый, колеблющийся свет керосиновой лампы отбрасывал на стены теплые, пляшущие тени, превращая нашу обитель в уютное логово, скрытое от всего мира.       Но нашим главным убежищем стала старая чугунная ванна. Мы принимали ее теперь вместе. Горячая вода, почти обжигающая, была единственным, что могло по-настоящему согреть вампирскую кожу, придав ей иллюзию жизни. Я закрывала глаза, чувствуя, как его холодные конечности постепенно оттаивают рядом со мной, и погружалась в сладкий самообман. В этой тесноте, в облаке пара, под тихий шелест воды мы были не беглецами и парой из разных миров. Мы были просто мужчиной и женщиной, обычной парой, затерявшейся в глубине бесконечного, спасительного леса.       Лес всегда завораживал меня, но теперь это чувство переросло в нечто большее — в ощущение дома. В Фениксе я всегда была гостьей, залетной птицей в чересчур солнечном, выцветшем от зноя мире Рене. В Форксе я пыталась укорениться, но бесконечные дожди и пронизывающая сырость вызывали лишь вечный насморк и чувство, что я постоянно жду какого-то другого дня. Здесь же, в этом диком уголке, я наконец перестала ждать. Я просто была. Дни здесь сменяли друг друга, ослепительно солнечные уступали место задумчивым, пасмурным, и в этой смене была своя честная, суровая красота. Радость и печаль переплетались в нашем существовании так же естественно, как ветви деревьев над головой. Я уже знала, что буду тосковать по этому месту до боли в груди, куда бы ни забросила меня судьба, потому что здесь, в этой зеленой чаще, я впервые обрела то, чего была лишена всегда: чувство принадлежности.       Именно это хрупкое ощущение дома вдребезги разбилось, когда я заметила его четкий силуэт вдали. Ищейка двигался между деревьями с той грациозной, смертоносной легкостью, которая все еще заставляла мое сердце замирать. Руки разжались сами собой, и влажная кофта, которую я только что собиралась повесить, с глухим шлепком упала в таз, обрызгав лицо и фартук ледяными брызгами мыльной воды. Я не знала, что он скажет, но чувствовала, что настало время расставания. Сердце не заколотилось в панике, нет, оно наполнилось тяжестью, густой и вязкой, как свинец, которая тянула меня вниз, к земле, и одновременно неудержимо влекла к нему. Мысль о стокгольмском синдроме мелькнула и погасла, показавшись смешной и неуместной. Слишком уж изощренная это была бы форма. Нет, так не бывает. Это было что-то иное, куда более сложное и пугающее.       Джеймс остановился напротив, и его губы растянулись в привычной, чуть кривой улыбке, от которой по коже бежали мурашки.       — Белла, ты словно приведение увидела. Это всего лишь я.       Он сделал шаг, наклонился над тазом, и его длинные, холодные пальцы плеснули в меня водой. Капли скатились по щеке, как слеза, которую я не позволила себе пролить. И в этот миг что-то внутри переключилось. Отчаянная дерзость обреченного? Я встрепенулась, натянула на лицо дежурную, дерзкую улыбку и, не раздумывая, схватила таз.       — И чем вампир отличается от приведения? — выпалила я и выплеснула на него почти все содержимое таза.       Мыльная вода ручьем стекала с волос на темную куртку.       — Это был опасный маневр, милая, — рассмеялся он, но в его смехе прозвучал низкий, хищный обертон. Джеймс отряхнул плечи, сбрасывая пену, и сделал шаг вперед, нависая надо мной.       Но я не отступила. Не в этот раз. Не когда пахло прощанием.       — Не знала, что вампиры боятся мыла, — нагло ухмыльнулась я, сама удивляясь собственной дерзости. Еще недавно я не смела бы и подумать о таком, но правила игры изменились. В новых, переменившихся правилах мне дозволялось многое: поддразнивать, бунтовать, испытывать границы его терпения. И эти границы, стоило отметить, стали за последнее время слегка прозрачными, как бы приглашая прощупать их на прочность. Возможно, это и была та самая тонкая нить, что связывала нас — возможность рискнуть, зная, что падение будет смертельным.       — Сейчас ты узнаешь, чем вампиры отличаются от привидений и что они делают с непослушными девочками, — его голос прозвучал как ласковый гром, прежде чем он прижал меня спиной к шершавой, неотесанной стене нашего дома. Дерево впивалось в кожу через тонкую ткань футболки, но эта боль мгновенно растворилась, когда его губы накрыли мои. Это был не поцелуй, а утверждение права собственности, тирания, на которую я добровольно подписалась. Его руки, холодные даже через одежду, заскользили по моему телу с мучительной неторопливостью, выжигая память о всем мире, погружая в знакомую пучину безумия, где не было ни страха, ни будущего, только всепоглощающее сейчас.       Мысль, отчаянная и ясная, пронзила сознание, прежде чем утонуть в нарастающем волнении: как я могла бы принадлежать кому-то другому, когда на мне и во мне были его метки? Но самое главное, самое страшное, он оставил свое клеймо не на теле, а где-то в глубине души, или в том, что от нее осталось после того, как бесцеремонно в нее пролез. Это была печать, переписывающая саму ДНК моих желаний.       — Скажи мне… — прошептал Джеймс, отрываясь от моих губ, когда я уже потеряла связь с реальностью и лишь жадно, с надрывом, глотала ртом воздух, словно утопающая. Голова кружилась, в ушах стоял звон. — Скажи… — повторил он властно, и в его глазах плясали черные искры одержимости.       И я сказала. Не потому, что он приказал, а потому, что это была единственная правда, доступная мне в тот миг.       — Твоя, — выдохнула я, и звук вышел сдавленным, хриплым от страсти. Я впилась пальцами в его плечи, стараясь прижаться к нему еще сильнее, смыкая ноги за его спиной в отчаянной попытке стереть последнюю ничтожную дистанцию, что еще оставалась между нами. — Только твоя… Я твоя…       Слова подхлестнули что-то в нем, и мое тело затряслось в новой, еще более мощной волне. Это было падение в бездну и взлет одновременно. В тот миг я в сотый раз умирала, чтобы в сотый же раз родиться заново.

***

      Уютно устроившись в его объятиях, я прислушивалась к редкому, ненужному для него дыханию. Тепло шерстяного одеяла и жар от пылающей в печи смолы согревали меня снаружи, а его холод проникал внутрь, создавая тот самый мучительный и желанный диссонанс, который стал синонимом моего существования. Кончиком пальца я водила по его обнаженной мраморной груди, вырисовывая несуществующие созвездия, карту нашего общего безумия. В этом призрачном спокойствии и рождался тот вопрос, что сверлил меня изнутри, как червь.       — Всё кончено? — выдохнула я, глядя в потолок, где плясали тени от огня.       Ищейка не ответил сразу, лишь его рука, лежавшая на моем бедре, чуть сжалась, и это было похоже на одобрение, на похвалу домашнему питомцу за правильную мысль.       — Нет, милая, — наконец произнес он, и его голос прозвучал как шелест шелка по лезвию. — Всё только начинается. — Джеймс наклонился, и его губы коснулись моих, приоткрытых, раскрасневшихся и все еще чувствительных. Поцелуй был коротким, обжигающе-холодным, как удар током. — Твой Ромео зашёл в тупик в своих поисках. Он исходил пол-штата, выл на луну, как самый последний оборотень, и сейчас, я чувствую, погружается на самое дно отчаянья. Бедный, бедный Эдвард… — Я проигнорировала ядовитую колкость, вжимаясь в матрас. — Пришло время напомнить ему о нашем существовании. Освежить память. Ты готова?       Мой любовник откинулся на подушку, чтобы лучше видеть мое лицо, и его взгляд стал театральным, режиссерским.       — Твой выход на сцену, дорогая. А то, пожалуй, тебя похоронили раньше времени. — Его палец скользнул по моей щеке, по линии скулы. — Ты ведь не собираешься умирать, моё домашнее животное? Ты слишком ценна для такого банального конца.       Джеймс крепче прижал меня к себе, и в этом жесте была не нежность, а утверждение власти. И в этот миг я почувствовала, что умираю на самом деле. Не метафорически, а прямо здесь, в данную секунду времени. Тот хрупкий бумажный рай, что мы с ним склеили из обрывков страсти, рушился под ногами, обнажая пустоту. Вокруг меня вставали стены адских чертогов, которые он для нас построил. Ядовитые пары его слов и планов обжигали легкие, сдирали кожу. Я горела заживо, но пламя было ледяным.       — Что мне нужно сделать? — спросила я, и мой голос прозвучал до неприличия спокойно, отдаваясь в ушах чужим, металлическим эхом. Это спокойствие было моим последним доспехом, щитом, за которым я прятала боль, обращая ее в холодное равнодушие. Так было проще. Не так кололо в груди, не так рвало душу на клочки. Условия нашей дьявольской сделки были высечены в камне. Жизнь моих родителей выше моей собственной. Выше моей чести, моего счастья, моей души.       На его губах расцвела та самая улыбка, что заставляла меня забывать о добре и зле, хищная, восхищенная и бесконечно опасная.       — Я никогда в тебе не сомневался, Белла. Завтра мы уедем отсюда. И ты найдешь способ выйти на связь. Назначишь своему суженому свидание. Только, прошу тебя, будь очень убедительной. Слезы, дрожь в голосе, паника потерянной девочки… Ты справишься, милая. Дальше я всё сделаю сам.       Он наклонился и поцеловал меня снова. Почти целомудренный, сухой поцелуй в уголок губ. Тот самый, от которого мне, как всегда, мучительно, до боли в сердце, оказывалось мало.       Тишина повисла в воздухе после его слов, густая и звенящая, как натянутая струна. Пламя в печи отбрасывало на неподвижное лицо тревожные, пляшущие тени, и в этом свете Джеймс казался не любовником, а идолом, холодным божеством, решившим мою судьбу. Я подняла на него взгляд, и вопрос, который я так долго боялась задать, вырвался наружу, сорвавшись с губ тихим, но чётким шепотом.       — Что будет в конце? Ты убьешь Эдварда? А что потом?       Я не прятала взгляд. Напрямую. Без намёков и прикрас. Мне нужно было знать. Слабый луч надежды был страшнее самой горькой правды.       Джеймс низко рассмеялся:       — Потом ты будешь жить долго и счастливо, мое домашнее животное, — произнёс он, и его пальцы медленно, словно запоминая каждую линию, провели по моей щеке. Холодок от его прикосновения заставил меня вздрогнуть.       Но за этой относительно утешительной ложью скрывалась чудовищная правда, которую мы оба молча понимали. Эдвард должен умереть в любом случае, а я буду свидетелем его смерти.       Это и был краеугольный камень его дьявольского плана. Не просто убийство соперника. Нет. Это был акт наивысшей жестокости, финальный аккорд нашей с Джеймсом извращённой связи. Он хотел, чтобы я смотрела в глаза тому, кого когда-то любила, в момент, когда один из них уйдёт на тот свет. Хотел, чтобы я чувствовала себя соучастницей, палачом с чистыми руками. Он стремился не просто уничтожить Эдварда физически, но и стереть его из моей памяти, отравив последние воспоминания ужасом и смертью. Чтобы даже в мыслях о нём мне было невыносимо больно.       И самое страшное заключалось не в том, что Джеймс этого хотел.       Самое страшное было во мне.       Я ничего не могла сделать.       Эта мысль была удобным оправданием, щитом, за который я цеплялась. Я была слаба, я была заложницей, я была привязана к нему незримыми путами страха, долга, желения и чего-то ещё, более тёмного, что я боялась назвать. Моя воля была сломлена. Эта мысль давала призрачное утешение, снимая с меня груз ответственности.       Но из самых тёмных глубин души, из-под пластов страха и апатии, выползала другая, отвратительная и правдивая мысль, которую я едва осмеливалась признать даже перед самой собой:       Может, я и не хотела ничего делать?       Может, это та часть меня, что уже срослась с его холодом и ядом, не желала сопротивляться. Может, наблюдая за гибелью Эдварда, я окончательно разорву связь с прошлым и останусь в этом тёмном раю, в этих объятиях, которые были и пыткой, и единственным пристанищем. Часть меня, самая повреждённая, уже соглашалась на роль молчаливого свидетеля и палача.

***

      Оказалось, наше уединенное убежище, эта иллюзия изолированности от всего мира, находилось в предместьях Секима, всего в нескольких милях к югу от Порт-Анджелеса. Ирония судьбы была горькой: цивилизация и спасение были так близко, всего в получасе езды по извилистой лесной дороге. У меня был шанс сбежать.       Когда солнце стало клониться к горизонту, Джеймс без лишних слов вывел меня из дома и усадил на потрепанное сиденье старого «Форда». Ржавое корыто, пахнущее бензином, пылью и забвением. Я смотрела на его четкий профиль, вырисовывавшийся в тусклом свете приборной панели. Свет подчеркивал высокие скулы, резкую линию подбородка, делая его похожим на портрет из старой готической книги. И пока за окном мелькали призрачные силуэты деревьев, я думала лишь об одном: как мне жить дальше? Что останется от меня после того, как план Джеймса свершится? Смогу ли я вообще когда-нибудь смотреть на свое отражение, не видя в глазах тени Эдварда?       Я не понимала, зачем он взял эту развалюху. Ведь пешком, с его сверхъестественной скоростью, он добрался бы до города в разы быстрее. Первой мыслью была практичность — нужно же было на чем-то везти меня, смертную и хрупкую. Но потом меня осенила другая, более тревожная и щемящая догадка: возможно, ему, как и мне, хотелось продлить эти последние минуты нашего странного совместного бытия. Эти тихие, наполненные напряженным молчанием моменты в салоне автомобиля, где мы были просто мужчиной и женщиной, а не монстром и его жертвой, замышляющими убийство.       Джеймс не был ослепительно красив, как Эдвард, чья красота была пугающей и неземной. Его притягательность была иного рода — более земной, но оттого не менее опасной. В каждом его жесте, в насмешливом прищуре глаз, в легкой небрежности движений чувствовалось что-то от человека, который многое видел и слишком многое пережил за свои, должно быть, долгие века. Он был как старый, потрепанный временем манускрипт, где большинство страниц наглухо закрыты, но оттого становился только ценнее.       Ищейка мало рассказывал о себе, обрывая мои осторожные расспросы шуткой или колкостью. И все же я знала о нем больше, чем кто-либо другой на земле. Я знала звук его дыхания, знала, как он морщит лоб, сосредоточившись, знала оттенок его голоса, когда он говорил со мной без привычной насмешки. В то время как для всего остального мира он был призраком, не оставляющим следов, для меня он был… реальным. И все же даже этого знания оказывалось недостаточно. Между нами всегда витала какая-то недосказанность, густой туман, скрывающий самую суть его существа.       Его история, те обрывки, что он мне бросил, казались нарочито неполными, словно Джеймс намеренно вырвал из книги своей жизни самые важные главы. И в этом незнании была особая мука. В нем, этом холодном и циничном хищнике, иногда, словно вспышка из-за туч, проглядывало что-то от того человека, которым он когда-то был, отзвук давно утраченной боли, тень сожаления, которые он сам всегда яростно отрицал.       Иногда он смотрел на меня не так, как всегда — не с голодом, не с собственническим удовлетворением, а как-то по-особенному, пристально и почти… недоуменно. Словно искал в моих чертах что-то ускользающее, какую-то потерянную деталь, ответ на вопрос, который не решался задать. И никогда не находил. И в эти мгновения я понимала, что наши души, как и наши тела, были разделены бездной, которую не могли заполнить ни страсть, ни жалость, ни даже наша общая, проклятая сделка.       Мотель, в котором мы остановились, был маленьким и грязным, затерявшимся в портовой части Порт-Анджелеса, где уличные фонари мигали, словно в предсмертной агонии, а воздух был густым от запаха соленой воды, мазута и чего-то несвежего, затхлого. Неприметный, как могила без креста. Идеальное место для убийства, прямо как в тех черно-белых фильмах Хичкока, где тревога нарастает не из-за крови, а из-за игры теней.       Номер встретил нас спертым воздухом и единственной просевшей кроватью. Стены были украшены узорами из плесени, которая, казалось, пустила здесь корни еще до моего рождения и не собиралась их покидать. Вампир впустил меня первой и закрыл дверь с таким тихим, но окончательным щелчком, что у меня похолодело внутри. Звук поворачивающегося ключа прозвучал громче любого хлопка. Я медленно присела на край кровати, пружины жалобно заскрипели. Тогда я подняла на него глаза, ища в его каменном лице хоть какую-то подсказку, намек на то, во что превратится эта ночь.       — Что мне делать дальше? — мой голос прозвучал хрипло, будто я наглоталась той самой пыли, что висела в воздухе.       — Звони, — коротко отрезал ищейка, протягивая мне тяжелую пластиковую трубку стационарного телефона. Он опустился на корточки передо мной, как хищник перед прыжком, удобно устроившись у моих ног. Его присутствие было физическим гнетом. — Теперь всё зависит только от тебя, милая.       Его слова повисли в воздухе отравляющим обещанием. И тут его рука легла на внутреннюю сторону моего бедра, касаясь обнаженной кожи под юбкой. Ладонь была тяжелой и властной. Мое тело, предательское и отзывчивое, задрожало не только от страха, но и от постыдного, невыносимого предвкушения, смешавшегося с ужасом.       Я умоляюще посмотрела на него, прося остановиться, но Джеймс лишь покачал головой, и в его глазах вспыхнул тот самый азарт охотника, который видел свою добычу сломленной. Он не сдвинулся с места, а его пальцы лишь сильнее впились в мою кожу, оставляя невидимые синяки, утверждая свое право на меня здесь и сейчас.       Дрожа, я взяла трубку. Мои пальцы казались чужими, деревянными, негнущимися. Я с трудом набрала знакомый до боли номер, закусывая нижнюю губу до крови, пытаясь загнать обратно предательский стон. С каждым движением его умелых рук, кровь все больше приливала к моим щекам, разливаясь по лицу позорным румянцем. Стыд и возбуждение сплелись в тугой, неразрывный узел где-то внизу живота.       Мне долго не отвечали. Каждый гудок отдавался в виске пульсирующей болью. И вот, наконец, я услышала его. Тот самый голос, что когда-то был для меня музыкой, а сейчас прозвучал как эхо из другой, навсегда утерянной жизни. Он был до боли родным, но сейчас мне было все равно, потому что мной обуревали другие, более темные и властные страсти, разожженные прикосновениями Джеймса.       — Алло, — прохрипела я, тяжело и прерывисто дыша в трубку, и мой взгляд сам собой потянулся вверх, встретившись с глазами Джеймса. Они потемнели, наполнились кроваво-алым огнем, в котором плясало торжество и сладострастие. Он наблюдал и наслаждался каждым моим содроганием, каждым предательским вздохом.       — Белла… — голос Эдварда Каллена прозвучал надрывно, в нем что-то надломилось и сломалось навсегда, словно струна, которую перетянули. — Белла, это ты?       — Эдвард, — выдохнула я в ответ, и тут же почувствовала, как по моим щекам, обжигая кожу, покатились соленые дорожки слез. Я мотала головой в отчаянном, безмолвном призыве к Джеймсу. Я больше не могла говорить, не могла думать, пока он не останавливался. Но он не останавливался. Его пытка была слишком изощренной, слишком сладостной.       — Забери меня отсюда, Эдвард, умоляю…       На самом деле, я хотела сказать совсем другое. Хотела крикнуть: «Беги!», «Спасайся!», «Я не хочу к тебе!». Но из моих губ вырывалось лишь то, что от меня ждали. То, что играло на руку моему тюремщику. Эдвард что-то ответил, его голос был полон боли и надежды, но я его уже не слышала. Мир сузился до прикосновений Джеймса и всепоглощающей волны стыда. Пальцы разжались сами собой, и трубка выскользнула из моей ослабевшей руки, повиснув на шнуре и раскачиваясь, как повешенный, в такт моему прерывистому дыханию. Связь с прошлым, с надеждой, со спасением была оборвана. Оставался только он. И всепоглощающий, позорный восторг моего падения.       Джеймс тут же подхватил ее, он с силой вложил холодный пластик обратно в мою влажную от пота и слез ладонь, сжимая свои пальцы поверх моих, заставляя продолжать этот маскарад, при этом не останавливая ни на секунду свою изощренную пытку-ласку. Мир распался надвое: в ушах звучал голос прошлой жизни, полный боли и надежды, а в теле разрасталась жестокая реальность настоящего, выжигающая все остальное.       — Не плачь, любимая, — его слова доносились словно сквозь толщу воды, я слышала лишь обрывки.       — Эдвард, — снова всхлипнула я, отчаянно пытаясь вспомнить заранее заготовленную речь, но слова слиплись в горле, превратившись в один долгий, прерывистый стон, вызванный отнюдь не страданием. Это был стон капитуляции, стыдного наслаждения и полного саморазрушения.       — Я скоро буду, любимая, жди меня, — прозвучал его разбитый голос, и на том конце Эдвард положил трубку.       Тишина, наступившая после, была оглушительной. Она висела в грязном воздухе номера, смешиваясь с запахом плесени и нашего греха. Даже не пытаясь что-то осмыслить или возразить, я действовала на чистом, животном инстинкте. Мои руки сами потянулись к нему, чтобы стянуть с футболку, сбросить последний барьер между нами, откладывая боль, вину и ужас на потом. На неопределенное «потом». У нас было время — несколько драгоценных, украденных у судьбы минут, и я не собиралась упускать ни секунды, яростно забирая себе каждое мгновение, теряя его счет, растворяясь в осязаемых, простых ощущениях. Его кожа словно оживала от тепла моих пальцев. Это, по крайней мере, было реальным. Этого у меня уже никто и никогда не сможет отнять.       Что может быть сильнее любви? Сильнее привязанности, верности и всех возвышенных чувств, о которых пишут в романах? Похоть. Голая, первобытная, всепоглощающая страсть. Вот что по-настоящему пожирает тебя изнутри, притупляя разум, заглушая даже самые сильные эмоции, словно ватой. Каждый раз в его объятьях, отдаваясь без остатка, я чувствовала, как во мне гаснет еще одна частичка света. Но парадоксальным образом я не слабела. Нет. Я становилась сильнее, черпая силу не из добра, а из самой глубины моего грехопадения. Это была сила отчаяния, принятия своей порочности. У меня вырастали крылья за спиной, но не светлые и пушистые, а черные, как смоль, обугленные и крепкие. И с ними я могла бороться с судьбой дальше. Пока мое сердце, пусть разбитое и запятнанное, будет биться в груди.       Когда Эдвард ворвался в номер, с грохотом свернув хлипкую дверь с петель, в воздух взметнулись осколки дерева и облако пыли. Он замер на пороге, его прекрасное лицо исказилось ужасом, болью и непониманием. А я в это время с надетым на лицо равнодушием поправляла складки мятого платья. Джеймс следил за происходящим, чинно развалившись в потрепанном кресле напротив, с видом зрителя, довольного спектаклем. Картина была до ничтожности банальной и циничной, как из дешевого романа.       — Браво, Ромео, в этот раз ты был быстрей, — голос Джеймса прозвучал сладко и ядовито, — но все же недостаточно быстр. Правда, милая?       Я не ответила, уставившись в пол, стараясь не смотреть на своего бывшего возлюбленного. Встретиться с его взглядом сейчас было бы равносильно самоубийству. На это у меня не было ни права, ни сил.       — Что он сделал с тобой, Белла? — голос Эдварда дрогнул, он сделал шаг ко мне, его рука протянулась в мою сторону, в жесте, полном мучительной заботы.       Но Джеймс молнией встал с кресла, преградив ему путь. Он был стеной, щитом, отделявшим меня от моего прошлого. Я с трудом удержалась на ногах, чтобы не рухнуть на кровать, чувствуя, как подкашиваются колени.       — Ответь ему, Белла… — Ищейка медленно обернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым и неумолимым. Он наклонился ближе, и морозное дыхание смерти обожгло мою кожу, заставив содрогнуться. — Скажи своему Ромео, что он опоздал.       Видит Бог, если он вообще существует где-то за пределами этого ада, я не желала Эдварду зла. Я бы отдала свою душу, лишь бы он был спасен, цел и уехал отсюда подальше. Но стоило мне на секунду в этом усомниться, как перед глазами вставал другой образ — обескровленный, бездыханный труп Чарли. Моего отца. Его доброе, усталое лицо, искаженное маской смертного ужаса. Этот мысленный образ был кнутом, которым я сама себя стегала, снова и снова.       «Ради него, всё только ради него», — твердила я, заставляя жалкий голос совести замолкнуть, утопив его в ледяном озере безвыходности.       Поправив сползшую горловину кардигана, словно этот жалкий жест мог вернуть мне хоть тень достоинства, я сделала глубокий вдох и постаралась, чтобы мой голос не дрожал, выдав всепоглощающий ужас, сжимавший горло:       — Ничего такого, чего бы я сама не хотела. Джеймс прав, ты пришёл слишком поздно, Эдвард.       — Я тебе не верю… — утробный, почти звериный рык вырвался из груди Каллена. Его золотистые, всегда такие ясные глаза почернели от неистовой боли и гнева. Он сделал стремительный шаг навстречу ищейке, и это движение было подобно разряду молнии. Ещё секунда, и его длинные, изящные пальцы сомкнулись на горле Джеймса с такой силой, что раздался хруст.       Но это была лишь иллюзия борьбы. В следующее мгновение уже Эдвард был отброшен через всю комнату, как тряпичная кукла. Его тело с глухим стуком врезалось в противоположную стену, и по штукатурке поползла паутина огромной трещины.       Не думая, не рассуждая, движимая лишь слепым инстинктом, я бросилась навстречу смерти, прямо в её распростёртые объятья, встав хрупкой стеной между двумя титанами:       — Хватит!       Джеймс, даже не взглянув, одной рукой отшвырнул меня в сторону, не рассчитав силы. Я потеряла равновесие, полетела на пол. Осколки разбитой пепельницы, рассыпанные по полу, глубоко впились в ладонь и предплечье. Острая, жгучая боль пронзила руку. В следующее мгновенье алая кровь медленно потекла вдоль запястья, ее капли падали на грязный ковёр, как спелые ягоды.       Мои самые страшные кошмары начали сбываться. Я видела, как лицо Эдварда исказилось еще сильнее, его идеальные, божественные черты внезапно трансформировались в зловещий, первобытный оскал голода. В почерневших глазах не осталось и следа от того, кто меня любил. Я больше не была его Беллой, не была любимой, которую он клялся защищать. Я превратилась в кусок мяса. Сосуд. Источник той жидкой субстанции, которую он боготворил и жаждал больше всего на свете. Именно это, с холодной, неумолимой жестокостью, Джеймс всё это время пытался донести до моего глупого, наивного человеческого сознания.       «Смотри, — словно говорил он без слов. — Смотри, кем он является на самом деле».       Мои глаза и уши уже не могли уловить происходящее. Их тела слились в смертельной схватке, превратившись в смазанный вихрь движения, сдавленных стонов и глухих ударов. Волной меня отбросило к стене, об которую я стукнулась головой и даже не успела испугаться или попрощаться с жизнью, когда чьи-то ледяные, острые как бритва зубы сомкнулись на моей шее. Это не было похоже на прежний укус Джеймса, тот всегда был истязанием и лаской одновременно. Это было хирургически точное, безжалостное проникновение.       И только тогда я услышала тихий, торжествующий шёпот на ухо, пробивающийся сквозь нарастающий звон в ушах: «Это мой прощальный подарок, милая».       И мир исчез.       Не стало грязного номера, не стало воплей ярости и боли. Остались лишь абсолютная темнота и бешеный, последний стук моего сердца, отчаянно барахтающегося в груди. Я проваливалась в бездну, я чувствовала, как моё тело и душа начинают гореть в адском пламени, которое оказалось не метафорой, а самой что ни на есть реальностью.       Жар. Невыносимый жар, который ломал кости, разъедал кожу, выворачивал наизнанку все внутренности. Мой позвоночник выгибался неестественной дугой, а с губ срывался невнятный, хриплый крик. Возможно, я призывала смерть, чтобы та поскорее забрала меня, а может, отгоняла лукавого, который уже стоял надо мной, готовый забрать мою грешную, запятнанную душу.       Вот она — истинная кара. Не мгновенная смерть, а это мучительное, медленное перерождение в нечто иное. Это то, чего так наивно желала глупая школьница из Форкса — Белла Свон. Это то, чего так истово страшилась я, ставшая заложницей собственного выбора. И это то, что в конечном итоге получили мы обе.

***

      Сознание возвращалось ко мне обрывками, пробиваясь сквозь плотную завесу агонии. Я слышала, как надо мной ходят люди. Или нелюди. Их шаги были беззвучными, но я чувствовала смещение воздуха, легкую вибрацию пола. Знакомый голос, разбитый и полный отчаяния, звал меня по имени, умолял вернуться.       — Белла… Белла, прошу тебя…       Эдвард.       Я не хотела отзываться. Во мне не осталось ничего, кроме всепоглощающего огня, и мысль о том, чтобы вернуться в тело, которое стало печью, вызывала лишь животный ужас. Хотелось крикнуть ему, чтобы он ушел, оставил меня гореть в одиночестве, но вместо этого с губ сорвался только хриплый, невнятный стон, больше похожий на предсмертный хрип.       — С ней что-то не так, — прошептал Эдвард, и в его голосе было столько боли, что мне захотелось плакать. Но слез не было — лишь жар, выжигающий все до тла. Я почувствовала, как его пальцы, прохладные и нежные, коснулись моей обугленной руки.       Но вместо обещанного облегчения на меня обрушилась новая, невыносимая волна боли. Рука, к которой он прикоснулся, загорелась с невиданной доселе силой, будто он приложил к ней раскаленный докрасна металл.       — Это моя вина… — прорычал мой бывший возлюбленный, и в его обычной, привычной манере винить себя во всем сквозила такая бездна отчаяния, что во мне что-то надломилось.       «Нет! — что-то кричало во мне. - Это не твоя вина. Это я. Это мой выбор. Это мы с Джеймсом… "       Но Эдвард Каллен был прав в своем самообвинении. Он был виноват. Виноват в своей идеальности, в своей праведности, которая не оставила мне выбора, кроме как пасть в объятия того, кто был готов разделить со мной всю грязь и тьму.       Сделав над собой последнее, отчаянное усилие, я выдернула свою руку из его. Терпеть больше не было сил. Мое сердце, бешено колотившееся в груди все это время, вдруг захлебнулось и…       …замедлилось.       В тот же миг мой слух, будто сорвавшись с цепи, обострился до сверхъестественного предела. Я слышала, как в комнату вошла Элис, ее шаги были легкими, как падение лепестка. Слышала шелест ее одежды. За ней, тихо прикрыв за собой дверь, последовал Карлайл. Я могла различить звук его дыхания, ровный и спокойный, и уловить легкий аромат мыла и антисептика.       — Я давно не вижу ее будущего, — разочарованно проворковала Элис. Ее голос прозвучал как колокольчик, но каждый его отзвук вонзался в мозг иглой. Я почувствовала, как ее рука, коснулась моей щеки.       И снова ад. Прикосновение, которое должно было утешить, заставило мое тело затрепетать в новой, изощренной агонии. Каждая пора кричала о боли. Каждый нерв был обнажен.       — Я не вижу ее вампиром… — добавила она, и в ее голосе впервые прозвучала паника.       — Она почти не изменилась, — озадаченно произнес Карлайл. Его голос был густым и бархатным, он анализировал, изучал. — Процесс почти завершен… Это так странно… Вы слышите?       В комнате воцарилась тишина, напряженная и звенящая.       — Ее сердцебиение, — тихо закончил он.       Я сама услышала его. Сквозь отступающий, но все еще пылающий жар, я сосредоточилась на ритме в своей груди. Оно больше не билось в панической аритмии, не выпрыгивало из ребер. Теперь оно стучало медленно, мощно и гулко. Как тяжелый маятник гигантских часов, отсчитывающих вечность. Раз. Два. Раз. Два. Неумолимо, громко, бесконечно. Мое сердце, не готовое остановиться навечно, нашло новый ритм.       Огонь начал отступать, как прилив, оставляя после себя пепел прежней Беллы и острую, алмазную ясность. Все мои инстинкты, чувства, нервы — все обострилось до предела, до боли. Я чувствовала текстуру простыни под собой, каждую пылинку в воздухе, вкус собственной крови на языке и медный привкус страха, витавший в комнате.       И в этот момент, когда новый мир обрушился на меня всей тяжестью своих звуков, запахов и ощущений, я открыла глаза. По-настоящему.       Кровавая пелена исчезла. Теперь я видела все. Каждую микротрещину на потолке, каждую частичку пыли, пляшущую в луче уличного фонаря за окном. Я видела застывшие в ужасе лица Эдварда, Элис и Карлайла с такой четкостью, будто рассматривала их под микроскопом. Я видела оттенки цвета, о существовании которых даже не подозревала.       Я взглянула на мир по-новому. Мир, который открылся предо мной, был одновременно прекрасным и ужасающим. Пути назад нет. Белла Свон, наивная девушка, желавшая бессмертия, сгорела в том огне. А я поднялась из пепла. И мне только предстояло узнать, кем я стала.