A History of Violence

      Я открыла глаза, и мир обрушился на меня лавиной невыносимой, болезненной четкости. Это было не похоже на обычное пробуждение. Я родилась заново, и мое новое зрение было одновременно даром и проклятием. Каждая пылинка, парящая в воздухе, виделась отдельно, каждая нить на ковре была выточена с ювелирной точностью. Кто-то безжалостной рукой выкрутил настройки реальности на максимум — зеленое было ядовито-зеленым, голубое — пронзительно-голубым, и все это резало глаза, словно осколки стекла.       Резко зажмурилась, я пытаясь вернуть себе спасительную темноту, а потом снова распахнула веки, уже игнорируя подпрыгивающую от нетерпения Элис и задумчивого, оценивающего Карлайла. Мой взгляд сосредоточился на единственном живом существе в комнате, чье присутствие эхом отзывалось в моем собственном, все еще бьющемся сердце. Эдвард стоял поодаль, смиренно опустив глаза в позе, полной неподдельного, выстраданного раскаяния.       Я в ужасе отпрянула от Калленов, вжимаясь в подушки, мое тело напряглось, готовое к бегству. Напряженное, гулкое молчание повисло в воздухе, и сквозь него прорезались лишь два звука: мое сбивчивое дыхание и эти равномерные, оглушительно громкие удары где-то глубоко внутри — медленный, мощный барабанный бой, который не умолкал. Мое сердце. Упрямое, человеческое, не перестающее биться.       — Как ты себя чувствуешь, Изабелла? — Первым нарушил тишину Карлайл. Его голос был спокоен и полон профессионального интереса, но в моем новом, обостренном слухе он звучал как скрежет металла. Он смотрел на меня так, словно я была редким, необъяснимым медицинским феноменом. Подопытной лягушкой для препарирования. Тошнота, острое, кислотное чувство, подкатила к горлу, голова закружилась от переизбытка ощущений. Я снова зажмурилась, пытаясь укрыться в спасительной темноте, спрятаться от ослепляющей яркости этого нового мира.       — Белла… любимая… — с болью произнес Эдвард. Его голос, когда-то заставлявший меня трепетать, теперь вонзался в мозг, как раскаленная спица. Он подошел и сел рядом. Я почувствовала, как его холодные пальцы коснулись моей руки, и это прикосновение, которое должно было дарить спокойствие, вызвало резкий, почти физический спазм отторжения. Я легко, почти небрежно вырвала руку, и на его лице мелькнула тень шока и неподдельной муки.       И тогда кадры воспоминаний хлынули лавиной. Зеркальная студия, пахнущая потом и страхом. Джеймс. Его улыбка, обещающая боль и что-то еще, темное и манящее. Полная темнота. Снова Джеймс, его голос, шепчущий в темноте. Кошмары, которые наяву были лишь продолжением реальности. Снова и снова — Джеймс. Отель. Грязь и запах плесени. Эдвард, врывающийся в дверь. Два тела, слившиеся в смертельной схватке. И снова Джеймс. Его последний взгляд. Всепоглощающая агония, пожирающая меня изнутри…       — Ты узнаешь нас, Белла? — Хорошенькое, кукольное личико Элис зависло прямо перед моим. Ее улыбка была слащавой и натянутой, словно маска. Каждый мускул вампирши, каждая пора на коже были видны с пугающей детализацией. — Мы так волновались…       Ее слова долетели до меня будто сквозь толстое стекло. Они ничего не значили. Все, что имело значение, было внутри — стук собственного сердца, звучавший как похоронный марш по той девушке, которой я была, и оглушительная тишина, оставленная тем, кто навсегда изменил меня, превратив в это новое, испуганное и ясно видящее существо.       И в этот миг в моем изможденном, перегретом сознании, словно щелкнул затвор камеры, все вдруг встало на свои места. Обрывки памяти, дымка боли и страха — все сложилось в единую, ужасающую картину. Чья-то невидимая рука аккуратно разложила все по полочкам, создав безупречную электронную картотеку моего личного ада.       Неустойчивая психика, разорванная между старым «я» и новым, дала катастрофический сбой. Из самых потаенных, темных глубин моей души, из того самого места, куда я заточила всю боль, страх и предательство, стало подниматься нечто чужеродное и всепоглощающее. Оно било изнутри, как лава, заслоняя рассудок, сметая все на своем пути: приличия, страх, саму память о том, кем я была. Невиданная, слепая волна гнева накрыла меня с головой, и я полностью утратила себя, став лишь ее проводником.       Моя рука, действуя сама по себе, молниеносно сомкнулась на тонкой, холодной шее Элис, склонившейся надо мной. Пальцы впились в мраморную кожу с одной-единственной целью — стереть с ее лица эту слащавую, заботливую улыбочку, которая вдруг показалась мне самым лицемерным зрелищем на свете.       — Ненавижу, — прошипела я, и голос мой звучал чужим, низким и хриплым. Я чувствовала, как в такт этому гневу отчаянно колотится мое сердце, словно дикий, пойманный в ловушку зверь, готовый вырваться из грудной клетки. Но я переоценила свои хрупкие человеческие силы. В следующую секунду стальные руки обхватили меня сзади и оттянули от Элис, прижав к холодной, недвижимой груди. Я знала, что это Эдвард. Но это не мешало мне вырываться с отчаянной силой раненой птицы, бьющейся в силках птицелова.       — Пусти меня! Ненавижу всех вас!.. Это вы во всем виноваты! Ты, — я резко, обвиняюще ткнула пальцем в сторону Элис, — это все из-за тебя! Ты была его певицей, его ускользнувшей добычей! Из-за тебя он выбрал меня!       Моя бывшая подруга смотрела на меня с неподдельным испугом, ее идеальные черты исказились от шока. Она что-то быстро, шепотом сказала Карлайлу и, словно призрак, выскользнула из комнаты, гулко хлопнув дверью. Этот звук прозвучал как выстрел.       И так же внезапно, как и накатил, гнев отступил, оставив после себя леденящую пустоту и истощение. Силы покинули мое тело, и я безвольно обмякла в стальных объятиях Эдварда, как тряпичная кукла.       — Пусти, я ничего не сделаю, обещаю, — мой голос был хриплым, изможденным и едва узнаваемым.       Он разомкнул объятия, и я буквально рухнула на кушетку, ту самую, где еще недавно билась в агонии преображения. Дыхание сбивалось, в глазах стояли черные точки.       — Можно мне… Я хочу взглянуть на себя, — тихо попросила я.       Карлайл и Эдвард снова переглянулись, на этот раз в их взгляде читалась тревога. Каллен-младший молча подошел к журнальному столику, взял тяжелое серебряное зеркало с рукояткой и протянул его мне с такой осторожностью, будто это была граната.       Пальцы дрожали, когда я взяла его. На меня смотрело мое отражение. Кожа стала на оттенок бледнее, с нее бесследно исчезли милые веснушки и все мелкие несовершенства. Теперь она была молочно-белой, с нежным, едва уловимым румянцем на щеках, и казалось, будто изнутри ее мягко подсвечивает лунный свет. Волосы на этом фоне казались гуще и темнее. А глаза… Испуганные, огромные глаза смотрели на меня. Шоколадно-карие. Не алые, как у Виктории и прочих «охотников», не темно-вишневые, почти черные, как у Джеймса, и не золотистые, как у Калленов. Мои собственные, человеческие, шоколадно-карие глаза.       В гладкой поверхности зеркала отражалась не я, а какая-то отредактированная, глянцевая версия Беллы Свон. Словно мое лучшее фото пропустили через фильтр, убрав все лишнее, оставив лишь суть, но лишив души. Я была достаточно привлекательной для человека, но, несомненно, невзрачной и блеклой для вампира. Все та же серая мышка, только теперь… отполированная.       — Но… — Мой рот скривился в горькой гримасе. — Кто я? — С губ сорвался единственный вопрос, что пожирал мой ум. — Джеймс укусил меня, ведь так? — Я перевела взгляд с зеркала на Эдварда. Он коротко, с болью в глазах, кивнул.       — Как ты себя чувствуешь? — настойчиво повторил свой вопрос Карлайл, подходя ближе. — Никогда прежде я не сталкивался с подобным. Наш яд — это катализатор полного, необратимого превращения. Это… удивительно. Твое сердце по-прежнему бьется, кровь течет по венам, хоть и замедленно. Я не могу определить точнее без анализов. Тебя не мучает жажда, Белла?       Я лишь пожала плечами, прислушиваясь к себе. Нет, никакой жажды. Только гулкая пустота и смятение.       — Это странно. Мне нужно взять у тебя анализ крови для выяснения подробностей. Ты ведь не против?       Против? У меня не было выбора. Я была подопытным кроликом в запертой клетке. Я не знала, кто я, что я и на что способна. Мне некуда было идти. Единственный, кто когда-либо был способен помочь, кто видел меня настоящую — и светлую, и темную — сейчас истлел в погребальном костре. Не знаю почему, но я верила Джеймсу. Без сомнений вручила ему свою жизнь, и он, лживый и опасный, ни разу не подвел меня. До самого своего конца. К родителям я не могла поехать из страха, что это новое, темное что-то внутри сорвется и причинит им непреднамеренный вред.       Молча я протянула руку Карлайлу. Он аккуратно взял ее, его прикосновение было профессиональным и безличным. Короткий, глубокий укол — и алая, живая капля выступила на подушечке моего пальца. Он собрал ее в маленькую стеклянную мензурку, и я не могла оторвать глаз от этого рубинового пятна. В нем была разгадка. И, возможно, мой новый приговор.       — Удивительно, Белла, — пробормотал старший Каллен, не отрывая взгляда от моей кожи. — Твои ткани демонстрируют признаки быстрой регенерации. Посмотрим…       Почти сразу же он сделал еще один укол рядом с первым, едва успев забрать вторую каплю, как микроскопическая ранка от первого уже начала стягиваться, будто ее и не было. Это было одновременно пугающе и завораживающе. Мое собственное тело стало загадкой, механизмом, живущим по неведомым законам.       Эдвард, стоявший у окна, отвернулся. Его плечи были напряжены. Я почувствовала не просто его дискомфорт, а волнение, смешанное с отвращением.       — Это беспокоит тебя? — спросила я, и в моем голосе прозвучала не насмешка, а искреннее, холодное любопытство. Мне вдруг захотелось понять механику его чувств, что он ждет от нас теперь после всего.       Каллен-младший обернулся, его золотые глаза были полны боли.       — Немного. Твой запах… Он изменился. Но ты все равно пахнешь… Великолепно, — Эдвард слабо, вымученно улыбнулся, и эта улыбка была похожа на надгробную маску.       — Значит, теперь ты не хочешь мной отобедать? — уточнила я с ледяной прямотой, от которой тот смутился и потупил взгляд.       — Белла, не надо, — его голос дрогнул. — Я каждую секунду виню себя за то, что произошло с тобой. Это только моя вина, и я это понимаю.       Я не стала дальше смотреть на его страдальческое лицо. Внутри что-то сжалось в холодный комок. Определенная сторона моей личности, та самая слабая, наивная девочка, все еще могла поддаться его магическому влиянию, его вечному раскаянию. Но сейчас эта девочка была заперта глубоко внутри, под слоями гнева и боли.       — Сын, — мягко вмешался Карлайл, — Белла устала. Думаю, ей стоит отдохнуть и прийти в себя. Проводи ее наверх, пока я займусь исследованиями. Мы должны выяснить причину того, что с тобой произошло, милая.       Последнее слово прозвучало как укол. Милая. Какая ирония. Так мог называть меня только Джеймс, потому что для остальных я не была милой.       Я молча, без возражений, вышла из комнаты вслед за Эдвардом. Он сделал нерешительное движение, словно хотел взять меня за руку, но его пальцы лишь повисли в воздухе, так и не рискнув прикоснуться. Это было к лучшему.       Больше всего на свете я мечтала оказаться где-нибудь подальше отсюда. Я ненавидела этот стеклянный дворец, этот стерильный, холодный памятник их неестественному совершенству. Теперь он, скорее всего, станет моей новой тюрьмой. Обострившиеся инстинкты буквально кричали об этом, шепча о ловушке за каждым углом. Я не доверяла никому из этой семейки. И Эдварду в том числе. В первую очередь.       Прошло не так много времени с момента моего похищения. Всего несколько недель? Может, месяц или чуть больше? Почему же все поменялось настолько кардинально? Куда подевалась та маленькая, глупая девочка Белла, которая верила каждому слову своего бледного возлюбленного, дрожала от его прикосновений и видела в нем спасение?       «Она умерла, — прошептал изнутри холодный голос. — Ее съели. А на ее месте появилась это».       Грязное, озлобленное существо, готовое сорваться в любую секунду. Я сжала кулаки. Эта новая Белла упивалась тем, о чем прежняя не могла бы и подумать в самых смелых фантазиях. Я вспомнила, как мои пальцы сжимали тонкую, холодную шею Элис, и в груди снова вспыхнул темный, ликующий огонек. Я сильно жалела, что у меня не хватило сил переломить ее хрупкие, как фарфор, позвонки.       Правда, в следующую же секунду меня накрыла волна острого, тошнотворного стыда. Удивительно, как эта жажда разрушения, это темное наслаждение от чужой боли перемешались во мне с жалкими ошметками человеческой совести. Я шла по коридору, раздираемая изнутри, не понимая, кто я — жертва, монстр или нелепая ошибка природы, застрявшая между двумя мирами, не принадлежащая ни одному из них.       Мы подошли к двери одной из бесчисленных идеальных комнат этого дома. Я остановилась, глядя на полированную деревянную поверхность, словно она могла дать мне ответы на все невысказанные вопросы.       — Я могу вернуться к отцу, когда все это… закончится? — спросила я, уже заранее зная, что Эдвард ответит. Вопрос был риторическим, проверкой почвы под ногами, которая, как я чувствовала, вот-вот рухнет.       Каллен грустно посмотрел на меня, и в его золотых глазах в который раз плескалась целая бездна вины и сожаления. Он промолчал. И это молчание было красноречивее любых, даже самых изощренных оправданий.       — Ради общего блага, понимаю, — кивнула я, делая вид, что принимаю этот неозвученный приговор. Потом перевела дух, собираясь с силами для главного вопроса. — Где Джеймс?       — Белла, тебе лучше отдохнуть сейчас… — его голос прозвучал устало и безнадежно. — Это было трудное время для всех нас.       — Где Джеймс? — повторила я, и в моем голосе зазвенела сталь, которую я уже не могла скрыть. Раздражение, острое и едкое, поднималось к горлу.       — Он никогда больше тебя не побеспокоит.       Фраза застыла в воздухе, гладкая и многозначительная, словно надгробная плита. Мое сердце, предательское и живое, отозвалось на нее бешеным, учащенным стуком. Я чувствовала, как оно молотит в груди, отчаянно гоняя кровь по венам, хотя все тело оставалось неподвижным, маска спокойствия не дрогнула ни на миг. Но Эдварда, с его слухом, вряд ли можно было обмануть. Он слышал этот дикий барабанный бой и панику, которую я так тщательно пыталась задавить.       — Я люблю тебя, Белла, — прошептал Эдвард, и его слова прозвучали как заклинание, как последняя попытка что-то вернуть. Он положил руку мне на плечо, и его прикосновение, когда-то заставлявшее меня трепетать, теперь было просто холодным и чужим. — Не хватит вечности для того, чтобы вымолить у тебя прощение… Надеюсь, однажды у нас будет, если не по-прежнему, но иначе…       Я проигнорировала его признания и очередные бессмысленные извинения. До них сию секунду мне не было абсолютно никакого дела. Его любовь, его вечность, его раскаяние — все это казалось теперь дешевым театром, разыгранным на фоне настоящей, грязной и жестокой драмы моей жизни. Моя личность была разбита вдребезги, измучена морально и перепахана до самого основания. От прежней Беллы остались лишь ошметки.       — Могу я насладиться одиночеством? — перебила я его, и мой голос показался плоским и безжизненным. — Или это воспрещается в этом доме?       Эдвард Каллен смущенно кивнул и открыл передо мной дверь. Не в спальню. В новый карцер. Светлый, просторный, изысканный, но от этого не он не перестал быть клеткой.       Я не видела, как он ушел. Я просто рухнула на идеально заправленную кровать, чувствуя, как последние силы покидают тело. Мысли остановились, в голове не было ни ярости, ни страха, ни даже печали. Только зияющая, бездонная пустота, в которой тонуло все. Джеймс забрал с собой все. Сегодня у меня не осталось ни сил, ни желания бороться, вновь и вновь идя против течения, которое с такой легкостью несло меня к неведомому, темному берегу.

***

      Дни в Форксе текли своим чередом, монотонные и бесконечные, как эта серая пелена дождя за окном. Жизнь вокруг казалась серой и скучной, словно кто-то убавил яркость всего, что меня окружало. Белла Свон снова стала пленницей. Просто тюрьма сменилась — теперь это была просторная, светлая клетка в стеклянном дворце Калленов. Птица в золотой клетке, и наплевать, что решетки здесь невидимы и сделаны из благих намерений. Мое пребывание в доме семьи Каллен мотивировалось исключительно заботой: я, непредсказуемый гибрид, могла в любой момент сорваться и убить кого-нибудь в приступе бесконтрольной жажды или накатывающей агрессии.       Второе мне виделось гораздо более правдоподобным. Приступы слепой, животной ярости случались со мной с пугающей периодичностью, и бороться с ними было все равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Они накатывали изнутри, это темное, чужеродное нечто, оставленное во мне Джеймсом, и в эти моменты я едва узнавала себя.       Карлайл провел сотни тестов и анализов, превратив меня в ходячий медицинский эксперимент. Результаты были противоречивы, как и я сама. Мое сердце билось быстро и ровно, кровь живая, алая, почти человеческая все еще бежала по венам. Температура тела была стабильно ниже нормы, но не ледяная, как у вампиров. Практически все мои органы функционировали так, как и положено органам смертной девушки. Но был один нюанс, перечеркивающий всю эту иллюзию нормальности. Мой костный мозг перестал вырабатывать эритроциты. Тело больше не могло поддерживать собственную жизнедеятельность. Ему требовалась кровь извне. Человеческая.       Сидеть на «диете» Калленов, как выяснилось, я не могла. Мой организм, все еще человеческий в своей основе, отторгал ее жестокими спазмами и мучительной рвотой. Я не была столь же быстрой и сильной, как настоящие вампиры, но определенно превосходила по силе и ловкости себя прежнюю, человеческую. Достаточно, чтобы быть опасной для окружающих. При желании могла сломать руку человеку одним неловким движением. И при этом я не могла создавать себе подобных — вампирского яда в моем организме не было и в помине.       Итог был абсурден и ужасен. Белла Свон по-прежнему человек. Но человек, приговоренный к вечности. Бессмертная смертная. Живой труп, вынужденный питаться себе подобными, чтобы поддерживать свое неестественное, застрявшее между двух миров существование. Научный курьёз. Чудовище, не оправдавшее ничьих ожиданий.       Отношения с Калленами на этот раз не складывались. Я больше не была невестой их сына и не собиралась никому нравиться. Новая Белла, та, что вышла из огня и тьмы, вообще никому не хотела нравиться. Она просто хотела жить и быть свободной. Для вампирской семейки я как кость в горле, инородное тело в их отлаженной вечности.       Эдвард ходил за мной по пятам, как тень, вечный памятник собственной вине. Это раздражало. Он пытался вымолвить прощение, которое никому и в первую очередь ему самому не было нужно. Признаться, я и не думала его прощать. Во мне говорил юношеский максимализм, обостренный до предела. Но мне больше нравилась эта колючая, резкая и ядовитая версия себя, чем тихая и забитая дочь шерифа, которой я была раньше. Казалось, вампирский яд, не сумев меня преобразовать, вытянул из самых недр наружу все притаившиеся пороки, всю накопленную годами подавленную ярость.       Карлайл продолжал свои бесконечные исследования, погруженный в научную загадку, которой я стала. Джаспер и Эммет делали вид, что ничего особенного не произошло, и я по-прежнему неповоротливая, неуклюжая Белла. Я была им в некотором роде благодарна. Как и Розали, которая практически не удостаивала меня словом, предпочитая держаться на расстоянии. Это было честно. А я, пересмотрев за последнее время всю свою систему ценностей, как никогда ценила честность, предпочитая горькую, даже отвратительную правду.       Эсми и Элис оставались верны себе, пытаясь излучать доброту и приветливость, но каждый раз я отталкивала их, словно обжигаясь. Мне не нужна была их нежность, забота и попытки заткнуть дыру в моей душе слащавым сиропом. Ловя на себе их жалостливые взгляды, я чувствовала, как во мне закипает ярость, хотелось биться головой об стену, лишь бы они отстали.       Сначала Эсми или Элис попеременно пытались занимать мой досуг всеми возможными способами, но я оставалась безучастной к их нехитрым радостям. Меня до чёртиков бесили попытки семейки чокнутых вампиров создавать иллюзию человеческой жизни, играть в счастливую семью. Они не люди! И пора бы уже смириться с этим фактом!       Приготовление обеда с Эсми, который, впрочем, ела только я одна, и бесконечные примерки ненужной одежды с Элис я пресекла на корню, вот уже неделю не снимая простую хлопковую рубашку и потертые синие джинсы. А к обычной человеческой пищи практически не притрагивалась, предпочитая гордый, голодный аскетизм.       И да, я испытывала мстительное, острое удовольствие, глядя на несчастные, растерянные лица вампиров, которые отчаянно пытались угодить существу, которое они сами же и создали, но понять которое были не в силах. В их беспомощности была моя маленькая, уродливая победа.       Эсми вздыхала и шептала: «Бедная девочка», а затем разочарованно закрывала дверь комнаты, которую мне выделили, каждый раз, когда я снова отказывалась выходить из своего убежища. Светлое, просторное помещение с широкой кроватью и бежевыми стенами я никак не могла назвать «своей». Оно было чужим, временным, по сути камерой, где я была заперта на неопределенный срок. Возможно, навсегда. Вечность. Меня пугало это слово, его холодный, бездонный смысл.       Если днем я еще как-то сдерживала себя за плотной завесой равнодушия, то ночью кошмары, которые раньше отгонял Джеймс, обрушивались на меня с утроенной силой. Я просыпалась с криком, сердце бешено колотилось, тело покрывалось холодной испариной, и я никому не позволяла подойти ко мне, слушая, как Эдвард безостановочно меряет шагами коридор за дверью. Я была чужой здесь. Сейчас это ощущалось острее, чем когда-либо, даже острее, чем в те времена, когда Белла была глупой школьницей, готовой отдать все, чтобы стать вампиром. Теперь же та девчонка отчаянно мечтала об обратном.

***

      В тот день вся семья ушла на охоту, оставив меня на попечение безмолвной Розали. Весь вечер мы делали вид, что не замечаем друг друга, существуя в параллельных реальностях. Но я прекрасно знала: попытайся я сбежать, эта безупречная блондинка без тени сомнения оторвет мне голову, даже не испортив идеального маникюра. Все иллюзии о чьей-то доброте и бескорыстии остались там, в лесах на канадской границе.       — Думаешь, я не понимаю, что с тобой происходит? — неожиданно нарушила тишину моя надзирательница. Ее голос был ровным и холодным. Розали протянула мне стакан, до краев наполненный алой, вязкой жидкостью. Кровь больше не вызывала приступов тошноты, хоть я и не чувствовала той всепоглощающей жажды, что мучила Калленов. Скорее, это была простая, физиологическая потребность измененного организма, как необходимость дышать.       — Думаю, не понимаешь, — сухо ответила я, все же принимая из ее рук прохладный бокал.       — Ошибаешься, — парировала Розали, ее взгляд был прямым и безжалостным. — Я вижуу девочку, которая обожглась, играя с огнем. Ты хотела быть особенной, прикоснуться к тьме. Теперь ты получила свое. Поздравляю.       Я изумленно посмотрела на Розали, не находя слов. Ее откровенность была как удар обухом по голове.       — Знаю, что он сделал с тобой, — продолжила она, и в ее глазах не было привычной презрительной маски. — Со временем будет легче, поверь. Любые воспоминания стираются. Я всегда была против ваших отношений с Эдвардом, — продолжала она, глядя куда-то мимо меня, в свое прошлое. — Не потому что ненавидела тебя. Скорее… завидовала. Ты — женщина и человек. — Она горько усмехнулась. — Даже сейчас ты остаешься человеком гораздо больше, чем любой из нас когда-либо будет. Я никогда не хотела стать такой. У меня была хорошая жизнь. Дом, семья, родители… жених.       Розали прикрыла глаза, и ее роскошные ресницы отбросили тень на мраморные щеки.       — Его звали Ройс Кинг. Его отец был владельцем банка, в котором работал мой отец. Блестящая партия, мне завидовали все подруги. Каждый день Ройс присылал мне букет цветов. Однажды ими была заставлена вся моя комната… Я мечтала, что когда мы поженимся, у нас будет свой красивый дом, красивые дети… Я так хотела детей. Маленького белокурого мальчика.       Ее голос дрогнул, став тише и уязвимее.       — Это случилось накануне нашей свадьбы…       Я слушала, затаив дыхание, пока она рассказывала об изнасиловании собственным женихом, о предательстве, сломавшем ее жизнь. Я мысленно сопоставляла наши истории, но не находила в себе того чувства раздавленности и унижения, которое сквозило в каждом ее слове. Я не считала, что Джеймс хоть коим-то образом надругался надо мной. Маньяк? Да. Убийца? Бесспорно. Охотник? Конечно. Но не насильник. Между нами была какая-то иная, извращенная динамика. Он вытаскивал меня с того света, когда я болела пневмонией. Он спас меня от другого охотника. Он не дал мне стать закуской Эдварда. Джеймс был моим закрытым, болезненным воспоминанием, и одна мысль о нем заставляла сердце сжиматься от противоречивой, острой боли.       — Мне жаль, что тебе пришлось пережить это, — тихо сказала я, когда она замолчала. — Искренне жаль. Но Джеймс… он никогда не делал со мной ничего подобного. Я знаю, каков он на самом деле. Ищейка никогда этого и не скрывал, всегда ожидая, когда добыча сама придет к нему в руки. Может, у меня и не было выбора в самом начале… но я не жалею о том, что сделала. О выборе, который сделала.       Я сама удивилась своей откровенности, прикрыв рот ладонью.       — Знаю, что проклята, — прошептала я, глядя на свои руки. — Он утащил за собой в ад мою душу. И самое ужасное… что я пошла за ним добровольно.       Мне нужно было выговориться. Розали была единственной, кто не смотрел бы на меня с жалостью, не списывал бы все на пресловутый стокгольмский синдром. Она видела мир без прикрас, в его жестокой ясности. Хейл всегда отличалась от остальных. И в этот миг, в своей откровенной ненависти и боли, она оказалась честнее всех притворяющихся понимающими и любящими.       Блондинка встала с дивана, ее движения были плавными и полными скрытого напряжения. Она медленно прошлась по комнате, будто балансируя на краю пропасти собственных мыслей. Затем снова села напротив меня, и ее взгляд стал напряженным и серьезным.       — Ты ведь хочешь сбежать, да? — выдохнула Розали, и в ее голосе не было ни капли сомнения.       Я кивнула. Раз уж у нас вечер откровений, не было смысла что-то отрицать.       — Эдвард не отпустит тебя. Он будет изводить вас обоих вечность, благо теперь она у него есть. — В ее словах прозвучала не злоба, а простая констатация факта. — Я могу помочь тебе. В обмен на маленькую услугу.       Все не может быть так просто. Где-то должен быть подвох. Но если блондинка что-то хотела за мою свободу, что ж… Я готова заплатить определенную цену, если та окажется приемлемой. Взаимопомощь без сантиментов — это был язык, который я наконец-то начала понимать.       — Что ты хочешь от меня?       — Я хочу, чтобы ты родила для меня ребенка.       Воздух застыл в легких. Розали смотрела на меня так пристально, что по спине пробежал холодок.       — Знаю, Белла, ты можешь. Репродуктивная функция сохранилась у тебя, в отличие от нас. Карлайл говорил об этом. — Да, припоминались какие-то обрывки его медицинских лекций, но я их почти не слушала. Меньше всего в этот период жизни я задумывалась о заведении потомства. — Мы всего лишь замершие статуи, но ты… Ты живая.       Шок исказил мое лицо. Если несколько минут назад я думала, что мы хоть как-то понимаем друг друга, то сейчас передо мной сидела чужая, обезумевшая женщина.       — Ты могла бы взять человеческого ребенка… — осторожно предложила я, все еще надеясь, что это какой-то больной розыгрыш.       — Думаешь, у меня поднимется рука сделать его потом таким же, как мы? Бездушным монстром? — Роуз резко отрицательно замотала головой, и ее прекрасное лицо исказила гримаса боли и отвращения к самой себе. — Ты слышала о Вольтури? — Я кивнула, смутно припоминая, что Эдвард отзывался о них как о королях среди вампиров. — Есть только одно правило: мы не раскрываемся перед людьми. Тех, кто узнал нашу тайну, либо обращают, либо убивают. Так представь, что я должна буду сделать с тем, кому посвящу жизнь?       — Чем мой ребенок будет отличаться от человеческих детей? Если предположить, что я действительно смогу зачать. — Ее предложение было сумасшествием в чистом виде. — Розали, почему ты считаешь, что Вольтури не будут преследовать его?       Блондинка улыбнулась, но теперь ее улыбка напоминала звериный оскал. Видимо, она все рассчитала, вынашивая этот план не один день. Да, Белла, поздравляю, ты попалась в очередную ловушку!       — Потому что он будет таким же, как и мы — вампиром. Существует легенда, что особи мужского пола могут иметь потомство с человеческими женщинами.       — Но… — продолжила я. Всегда есть особое «но». Если бы это было правдой, Розали уже давно бы воспользовалась шансом. Или уже… — В прошлый раз у тебя не вышло. Почему? — Догадка возникла в голове сама собой.       — Секс между человеком и вампиром за гранью возможного. Ты не представляешь, сколько твоему ищейке приходилось прилагать усилий, чтобы не переломать тебе ребра в порыве страсти. — Она язвительно подняла идеальную бровь, желая ужалить меня побольнее. — Но главная проблема не в этом. Мы пробовали… Пару раз. И человеческой девушке не хватило сил выносить жизнеспособного ребенка. Мать и младенец умирали на ранних сроках. — Она вовсе не безумна, Розали знала, что говорила. — Ты — другое дело. С тобой у нас все получится. У тебя хватит сил… — Ее глаза горели лихорадочным, почти религиозным блеском. — Пожалуйста, Белла, умоляю тебя. Мы уедем от Калленов. Со мной и Эмметом ты будешь в безопасности, мы сможем тебя защитить. Эдвард не найдет нас. А после рождения ребенка ты будешь свободна.       — Ты предлагаешь мне переспать с твоим мужем, выносить и родить вам маленького вампирского младенца… Моего младенца, — внесла я уточнение, и каждое слово обжигало губы. — И если не сдохну во время предродовых схваток, то, возможно, получу желаемую свободу. Чудесный план, Розали!       Осушив залпом бокал с кровью, я почувствовала, как волна гнева закипает во мне, горячая и разрушительная. Повинуясь порыву, я швырнула тяжелый хрусталь через всю комнату, наблюдая, как он с удовлетворяющим звоном разбивается о стену, рассыпаясь на тысячи сверкающих осколков. Да, она говорила правду, я была сильнее любого человека.       — Извини, Роуз, но я в этом не участвую! — выкрикнула я, вставая. Дрожь прошла по всему телу. — Поищи другую матку!       Сумасшедшая семейка кровососов решила использовать меня в качестве живого инкубатора. Мысль билась в висках, как пойманная птица. Да, Белла, Каллен был прав — ты притягиваешь неприятности, словно магнит! И Джеймс тоже был прав — я всего лишь комнатная зверюшка, которую все хотят приручить или использовать.       И если выбирать из двух зол меньшее, то я, черт возьми, определенно выбрала бы Джеймса. По крайней мере, он никогда не притворялся добрым спасителем. Но он мертв. И теперь я осталась совсем одна против всего этого безумного, ненавистного мира.       В одно мгновение взлетев в свою комнату-клетку, я бесшумно проскользнула в ванную, захлопнув за собой дверь, которая чуть не слетела с петель. Рука дрожала, когда я повернула кран и, не глядя, плеснула ледяной водой на пылающие щеки. Капли стекали по коже, но не могли остудить жар, бушующий внутри. Сердце билось как сумасшедшее, отчаянно и громко, совсем как тогда, когда я была просто человеком — уязвимой, хрупкой, наивной.       Откинув влажные волосы за спину, я осторожно, почти с нежностью, коснулась пальцами полукруглого, едва заметного шрама на шее. Кожа в этом месте была слегка шершавой и бугристой. Джеймс. Его метки останутся на мне и во мне до самого конца моих дней. И пусть вампирский яд не течет в моих венах, он навсегда отпечатался в самой моей сути. Его яд. В голове что-то щелкнуло, и я снова почувствовала холодные губы, прикоснувшиеся к моей шее не для того, чтобы пить, а чтобы… спасти. Тихий шепот прозвучал в памяти так явственно, будто его обладатель стоял за спиной: «Ты мне веришь, Белла?»       Он делал это не раз. Пил мою кровь, но вместе с ней высасывал яд. Возможно, в организме оставалось ничтожное количество яда — недостаточное для полного обращения, но достаточное для того, чтобы вызвать привыкание. Как вакцина, когда ослабленный вирус вводят в тело, чтобы научить его бороться. Ты либо переносишь болезнь в легкой форме, либо не заболеваешь вовсе. Вот она, панацея против вампиризма. Его особенный, извращенный подарок.       Потерявшись в мыслях, я не заметила, как дверь беззвучно открылась. Розали вошла и встала за моей спиной, ее отражение в зеркале было безмятежным и холодным.       — Братец потерял контроль и чуть не убил тебя, — ее шепот был сладким и ядовитым одновременно. Она провела ледяными пальцами вдоль моей шеи, намеренно обходя шрам. — Забавно наблюдать, как его терзает чувство вины.       — Я помню, как порезала руку, — стараясь не шевелиться, прошептала я, наблюдая за ней в зеркале. Ее глаза блестели.       — Ищейка кинулся ему наперерез, оттолкнул тебя, но не рассчитал силы. Ты ударилась головой. — Она притворно-ласково погладила мои волосы, и каждый ее палец оставлял на коже ледяной след. — Ты умирала, Белла, истекая кровью. Эдвард не смог бы обратить тебя, не убив. Твоя кровь слишком желанна для него. Джеймс спас тебе жизнь…       — Джеймс мертв, — я резко отстранилась от ее прикосновения. — Эдвард сказал…       — Святая наивность. Эдвард всегда много говорит.       Я резко развернулась, встретившись с ней глазами. Нас разделяли считанные сантиметры, ее холодное дыхание скользило по моей щеке. Мы не были равны, но я не собиралась больше играть роль беспомощной жертвы.       — Что ты знаешь, Розали? — Вампирша молчала, продолжая изучать мое лицо с хищным любопытством. — Скажи мне… Черт возьми, я могу рассказать Эдварду о твоей маленькой просьбе?! — выпалила я, и ее глаза сузились. — Посмотрим, как ему понравится идея иметь маленького вампирского племянника, и сколько понадобится времени, чтобы он нашел в твоей голове соответствующее воспоминание!       Уроки манипуляции, полученные от ищейки, не прошли даром. Я видела, как в глазах Розали вспыхнула ярость, как ей захотелось придушить меня здесь и сейчас. Но она сдержалась, сжав кулаки. Мы нужны друг другу. Хейл сделает все, чтобы я согласилась на ее сомнительную авантюру.       — Не знаю, что с ищейкой, — сквозь зубы прошипела она. — Элис давно не видит твоего будущего, возможно, из-за твоей сущности, еще до недавних событий. Ты словно зависла между мирами. Но Карлайл попросил проследить за братцем, когда тот летел к тебе на свидание. — Блондинка, как никто другой, догадывалась, что там произошло на самом деле. Она никогда не верила в сказку о невинной овечке. — Когда мы подошли с Эмметом, отель пылал. Эдвард вынес тебя из огня. Все было подстроено так, словно у них была неисправность с проводкой. Но его рыжая подруга постоянно кружит рядом, не подходя близко. Думаю, ей должно быть что-то известно.       Виктория. Как я могла забыть о ее существовании? Что ей нужно от Калленов? Может, она мстит за своего друга. А может… разведывает что-то для него. Я должна связаться с ней, хотя это казалось невозможным. Из дома меня никто не выпустит, а сама она сюда не явится по понятным причинам. Но у меня теперь была Розали…       — Я сделаю это, — выдохнула я, и слова показались чужими. — Рожу для тебя ребенка.       Сейчас я готова была пообещать ей что угодно, лишь бы получить ниточку, ведущую к нему. Потом разберемся.       — Но хочу, чтобы ты сообщала мне все, что узнаешь о Виктории или Джеймсе. А после того, как все закончится, все должны думать, что Белла Свон мертва. Это сделка. Таковы мои условия. Ты можешь их принять или нет? Другого шанса завести ребенка у тебя, как ты понимаешь, нет.       Она смерила меня долгим, тяжелым взглядом, взвешивая риски. В ее глазах плескалась целая буря — надежда, ненависть, отчаяние.       — Согласна, — наконец кивнула блондинка.       Мы пожали друг другу руки. Ее ладонь была гладкой и холодной, как мрамор. Наш вынужденный союз был скреплен.       — И думай об этом поменьше… — добавила я, разжимая пальцы.       Но на самом деле я заключила сделку не с Розали, а с самим дьяволом, наивно полагая, что смогу его обыграть.