A History of Violence

      После заключения нашей странной, а если называть вещи своими именами, чудовищной сделки с Розали, жить в стеклянном дворце Калленов стало чуть менее невыносимо. Не то чтобы задыхаться от ярости я перестала, нет. Но на самом дне пропасти, в кромешной тьме моего нового существования, слабо замаячил крошечный огонек. Слабая, почти призрачная надежда на спасение из этой ловушки, прикрытой благими намерениями.       Тогда я начала притворяться нормальной девочкой, какой они все хотели меня видеть. Оказалось, это легко. Надо только было поблагодарить Эсме за приготовленный, но абсолютно ненужный обед. Позволить Элис наряжать меня в платья, которые висели на мне как саван. Я грустно улыбалась Эдварду, показывая в глазах не боль и гнев, а лишь усталость и смирение. Но при этом не позволила никому из Калленов приблизиться ни на шаг. Все это время я тщательно выстраивала дистанцию, свой последний и главный бастион. Впустить кого-то из них обратно в свое израненное, искалеченное сердце значило снова дать им право его разбить. А на новую порцию боли и новое предательство у меня просто не оставалось сил.       Ночные кошмары никуда не делись. Они по-прежнему накатывали по ночам, ледяные и безжалостные, возвращая меня то в зеркальную студию, то в лесной домик, в объятия, что были и пыткой, и спасением одновременно. Но теперь, просыпаясь в холодном поту с криком, застрявшим в горле, я душила его, впиваясь пальцами в матрас, пока не проходила дрожь. Я училась молча переносить агонию, превращая ее в топливо для своей мести или свободы, потому что пока сама еще не решила, чего именно хочу. Как Белла Свон, обычно искренняя и прямолинейная, превратилась в ловкую и незаметную обманщицу? Выживание — лучший учитель. И только Розали, с ее холодным, всевидящим взглядом, знала, какая буря ярости, страха и холодного расчета на самом деле бушевала у меня внутри. Мы были сообщницами, связанные взаимной выгодой и глубоким, непроглядным недоверием.       Я не знала и не хотела знать, каким образом блондинке удавалось скрывать наш заговор от Эдварда. Как она обманывала его телепатический дар? Может, за годы Розали научилась думать о чем-то отвлеченном, или ее собственная одержимость была настолько сильна, что заглушала все остальное? И каким чудесным образом она уговорила на это Эммета? Я подозревала, что ответ прост до банальности: он любил ее слишком сильно, чтобы отказать. Эммет когда-то рассказывал еще до всех событий с Джеймсом, что Розали спасла ему жизнь, вытащив из лап медведя-гризли. Теперь он возвращал долг, соглашаясь на любую ее авантюру. А возможно, в глубине своей простой, прямой души он и сам хотел этого ребенка не меньше, чем она. Многие смертные идут на куда более отчаянные поступки, чтобы обрести наследника. Временами я поражалась дерзости своих сообщников, тому, как легко и непринужденно они вели двойную игру прямо у всех под носом, готовя наш скорый и незаметный побег.       Но в отличие от них, я была лишена вампирской уверенности. Моими спутниками стали долгие одинокие часы, которые я проводила в своей комнате, глядя в окно на бесконечный дождь. Я могла думать. И думать. Эти мысли часто заводили меня в тупик отчаяния. Эдвард по-прежнему не мог читать мои мысли, мой разум оставался моей единственной неприкосновенной крепостью.       Если Розали, со всей ее болью, яростью и амбициями, была для меня как открытая книга, то Эммет оставался темной лошадкой. За все это время я не уловила в его поведении ни единого намека, который показал бы, что он на самом деле думает о нашем сомнительном предприятии. Эта неопределенность пугала. Если бы у меня был малейший, призрачный шанс сбежать одной, не связывая свою судьбу с этой парой одержимых вампиров, я бы ухватилась за него, не раздумывая. Но все мои шансы, казалось, были давно и безнадежно упущены. Оставалась лишь Виктория, чей образ маячил на горизонте, но доверять рыжеволосой вампирше, чьи мотивы были покрыты мраком, я не могла.       Мир раскололся на две части. Я и мои враги. Хочешь выжить — доверяй только себе и своим обострившимся инстинктам. Одна против всех, и пока я не знала, хватит ли у меня сил выстоять. Однажды мне удалось обмануть Элис и Джаспера, но второй раз такой трюк, очевидно, не пройдет. Я должна была выверять каждый шаг, каждую фразу. Роуз доверяла мне ровно настолько, насколько я доверяла ей, то есть ровно до того момента, пока наши интересы совпадали.       И в самые тихие, уязвимые моменты, когда гнев отступал, оставляя после себя лишь пустоту, иногда я думала, что это не так уж и плохо — подарить кому-то счастье и новую жизнь. Где-то глубоко, под слоями боли и злости, все еще теплилась прежняя добрая школьница Белла Свон, которая верила в любовь и самопожертвование. А еще она сильно тосковала по родителям. Эта мысль была острее любого ножа. Я представляла лицо Чарли, его крепкие, теплые объятия, и мое новое сердце каждый раз отчаянно сжималось, отдаваясь тупой, ноющей болью по всему телу. Увидимся ли когда-то вновь? Что они думают о моей пропаже? Возможно, Каллены подстроили аварию, в которой я погибла. Мысль о том, что Чарли считает меня мертвой, была невыносимой. Пути назад больше нет. Дверь в прежний уютный мир захлопнулась навечно.       И тогда во мне просыпался горький, ядовитый внутренний голос: «Ты же хотела вечности для себя, Белла? Вот, получи и распишись. А нужна ли она тебе теперь? Тем более такая…» Такая одинокая, такая испорченная, купленная ценой собственной души.       Близость с чужим мужем не представлялась приятной перспективой, хоть я уже не была так невинна, как прежде. Воспоминания о прикосновениях Джеймса были слишком свежи в памяти. Это было новой формой насилия, пусть и добровольной. А если мне не удастся зачать ребенка, что будет потом? Выбросят как ненужную вещь? Или начнут все сначала, снова и снова, пока мое тело не сдастся? Об этом я пока не думала. Потом будет потом. Я научилась жить от одного дня к другому, иначе можно было сойти с ума.       Все изменилось в одно мгновенье.       — Я больше не могу сидеть в этом доме! — поставила я ультиматум, упиваясь тем, как нервно подрагивает идеально очерченная верхняя губа Розали. В последнее время меня забавляло злить и ее тоже. Казалось, вампирша до смерти боится, что я выкину какой-нибудь непредсказуемый фокус и одним махом разрушу все ее хитросплетенные планы, в центре которых оказалось мое несчастное тело. — Я могу просто прогуляться по лесу. Там нет людей, которыми мне захочется отобедать или, на худой конец, сломать шею…       — Мы не можем все время держать Беллу взаперти, — к моему удивлению, сердобольная Эсми тут же подхватила идею, улыбаясь мне своей мягкой, материнской улыбкой. Все-таки она была хорошей, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном. — Небольшая прогулка на свежем воздухе действительно пойдет девочке на пользу.       Я быстро надела маску покорной, почти выздоровевшей девочки. Эта маска всегда вызывала у Калленов умиление и снисхождение, особенно у Эдварда. Он так отчаянно цеплялся за любую возможность замолить свои старые и новые грехи, так жаждал вернуть хотя бы тень моего прежнего расположения, что мне порой становилось его почти жаль. Он все никак не мог понять простой истины: своей любовью он душил меня ничуть не меньше, чем Джеймс своей одержимостью.       — Отличная идея, — тут же оживился Эдвард, всегда готовый ухватиться за соломинку. Его лицо вдруг просветлело. Исчезло вечное страдание, будто он давно похоронил меня в своей душе. Может, стоило устроить настоящие похороны и положить меня в гроб, тогда, глядишь, ему стало бы легче? Всем бы стало легче. — Мы могли бы прогуляться до скал Реми? — он улыбнулся мне с такой надеждой, что у меня внутри все сжалось.       — Я не хочу гулять с тобой, — холодно отрезала я, не оставив камня на камне от его наивных мечтаний. За время моего открытого бунтарства ему досталось больше всех. И где-то в самых потаенных уголках души все еще теплились отголоски прежних чувств, но я не могла и не хотела его прощать. Я жаждала, чтобы он страдал ровно так же, как страдала я. Ведь боль, как мне казалось, стирается только другой болью.       На самом деле, мой ультиматум был тщательно продуманным ходом. Мне отчаянно нужен был разговор с Розали наедине, без лишних ушей, особенно без Эдварда, необходимо было узнать последние новости о Виктории. Но этот план таил в себе и риск: я могла нарваться на неугомонную Элис, и тогда прогулка превратилась бы в сущий кошмар. Элис заговорила бы меня до смерти, а я была совершенно не готова поддерживать ее пустую болтовню. Она отчаянно пыталась заглянуть в мое будущее, но каждый раз сталкивалась с непроницаемой стеной. Ее тихое раздражение доставляло мне некоторое удовольствие. Хоть в чем-то у меня было преимущество.       — Я могу прогуляться с Беллой, — словно невзначай, бросил Эммет, и на его невозмутимом лице заиграли забавные ямочки.       Я тут же ухватилась за эту соломинку, бросив разочарованному Эдварду обезоруживающую улыбку, мол, в следующий раз обязательно, я обещаю. Каллен-младший наградил меня тяжелым, пронзительным взглядом, полным немого вопроса и боли, но я просто отмахнулась от него, как от назойливой мухи.       И в тот момент, когда Эммет двинулся ко входу, а я последовала за ним, внутри все сжалось в ледяной комок. Шестое чувство подсказывало: момент настал. Вот он, тот самый час расплаты.

***

      Я посмотрела на Эммета, бредущего рядом, ему было непросто соблюдать мой скоростной режим, далекий от обычной скорости вампиров. Он сдерживался, его мощное тело было напряжено, как у охотничьей собаки на поводке. А я не спешила, намеренно заплетая ногу за ногу, делая вид, что наслаждаюсь прогулкой. Под ногами тихо шуршала пожухлая листва, и весь лес вокруг жил своей тайной, кипучей жизнью, которую я лишь сейчас начала по-настоящему слышать. Для меня открылся целый мир, прежде скрытый за пеленой обычного человеческого восприятия: уханье совы вдалеке, журчание невидимого ручья было похоже на серебряные колокольчики; протяжный, тоскливый волчий вой вдалеке заставлял вздрагивать не от страха, а от странного родства. Со стороны мы, наверное, смотрелись как двое чудаков-натуралистов, забредших в глушь. Но я вела его все дальше и дальше, сердце колотилось в такт шагам. Мне нужно было быть уверенной, что мы вне зоны досягаемости для вампирского слуха.       — Ты слышишь их? — тихо спросила я, внезапно доверяя его чутким ушам больше, чем своим собственным, еще не привыкшим к этой какофонии звуков.       — Нет, — коротко бросил Эммет, и его голос прозвучал как гром средь ясного неба.       В голове что-то щелкнуло. Момент настал. Собрав все свое мужество, я распустила волосы, и они тяжелой волной упали на плечи. Потом, чувствуя, как ветер холодит кожу, я стянула через голову толстовку. Эммет замер, его золотистые глаза, обычно светящиеся добродушным задором, сузились и стали пристальными, как у хищника. Он следил за каждым моим движением. Оставшись только в белье, я выпрямилась во весь рост, дрожа от холода и нервного напряжения. Первый шаг давался невыносимо трудно. Я никогда не думала о нем в таком ключе. Эммет всегда был просто… Эмметом. Брат Эдварда. Великан с ямочками на щеках.       Я зажмурилась, пытаясь обмануть себя, представить, что это Эдвард. Когда-то я горела желанием к нему, мое тело вспыхивало от одного его прикосновения. Я представила его длинные, холодные пальцы, скользящие по моей коже, впивающиеся в волосы… Вот он притягивает меня ближе, его губы касаются уха, и бархатный голос шепчет: «Это ради твоего блага, Белла!».       Иллюзия рассыпалась в прах. Внутри осталась лишь леденящая пустота. Я почувствовала себя чучелом на деревянной подставке. Трофеем охотника. Я с силой тряхнула головой и открывая глаза. Взгляд Эммета был невозмутим, но в его глубине я уловила, что его забавляют мои нелепые попытки соблазнения. Неужели я выгляжу так нелепо и жалко по сравнению с его безупречной богиней-женой? Розали…       Ее имя сработало как удар хлыста. Оно всколыхнуло во мне не злость, а нечто иное — что-то темное, решительное и безжалостное. Я вдруг ясно осознала, ради чего все это. Тело перестало дрожать, по нему разлился жар, сжигающий стыд и сомнения. Из самых потаенных глубин поднималась та самая темная сила, что помогала мне выживать.       Я откинула волосы назад, открывая лицо и шею, и сделала тот самый решающий шаг навстречу. На этот раз я не закрывала глаза. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя, как каждый мускул его могучего тела напрягся в одно мгновение, стал твердым, как гранит. Я не обнимала его, мое прикосновение было утверждением, договором, констатацией факта. Эммет не дышал. Он стоял недвижимо, и лишь его глаза, горящие золотым огнем, непрерывно сканировали мое лицо, выискивая малейшую фальшь.       — Давай сделаем все быстро и покончим с этим! — мой голос прозвучал хрипло и куда увереннее, чем я себя чувствовала.       Я уверенно протянула к нему руку, но вампир среагировал с молниеносной скоростью. Его ладонь перехватила мою, холодные пальцы сомкнулись вокруг запястья. Мое тело инстинктивно дернулось назад, потянув его за собой.       Мир опрокинулся. Теперь я лежала на спине, придавленная к земле его тяжестью, а он, все так же держа мои запястья, прижимал их к холодной, влажной почве. Мелкие камни и острые сухие ветки впивались в обнаженную спину, и эта боль, смешанная с леденящим холодом его кожи, заставляла электрические импульсы дико разбегаться по всему телу. Это не было желанием. Это было что-то древнее, животное и неотвратимое.       — Это был опасный маневр, — его гортанный смех прозвучал непривычно глухо в лесной тишине. — Ты меня почти убедила. — Он все еще прижимал мои запястья к земле, но в его глазах уже не было угрозы, лишь странная смесь недоумения и… жалости? — Неужели он того стоит?       Я закусила губу до боли, окончательно осознав всю унизительную недвусмысленность нашего положения. Холод земли просачивался сквозь тонкую ткань белья, а взгляд Эммета обжигал.       — Он — нет, — выдохнула я, заставляя голос не дрожать. — Но свобода от вашего вечного, удушающего участия в моей судьбе — вполне. Розали назначила цену, и я готова ее заплатить. — Я попыталась вырваться, но его хватка лишь ослабла, не отпуская окончательно. — Если ты такой сердобольный, отпусти меня.       Эммет вздохнул, и это звучало почти по-человечески. Он выпустил мои запястья и откинулся назад, устроившись на земле рядом. Длинные пальцы с нажимом потерли переносицу, словно он пытался стереть назойливую головную боль. И вдруг мне стало его… по-настоящему жаль. Он не имел к этому отношения. Словно большой добрый пес, попавший в сети амбиций своей жены и не понимающий, как поступить правильно. Эммет был хорошим. Слишком хорошим для этих грязных девичьих интриг.       — Я хотел бы, но не могу, — его голос прозвучал устало. — Роуз не простит мне этого.       — Эм… — Я медленно поднялась с земли, чувствуя, как дрожат колени, и подползла к нему ближе. Моя рука легла на его могучее плечо, и я почувствовала, как он напрягся. — Я понимаю. Ты любишь ее. — Эти слова были горькими и на удивление искренними. — Все будет хорошо. Может, этот ребенок… станет самым лучшим, что я сделаю в своей жизни. Пока от меня были только глобальные неприятности на головы всех окружающих.       И прежде чем страх вернулся, я наклонилась и коснулась губами его щеки. Прикосновение было легким, почти невесомым, как крыло бабочки, мимолетным и ничего не значащим. Мы оба были заложниками. Он — любви, я — отчаяния.       — Тебе стоит поговорить с Эдвардом, — он нарушил тишину, его голос снова обрел твердость. С этими словами он снял с себя куртку и накинул ее на мои плечи.       — И он меня услышит? — Я не смогла сдержать горькую усмешку.       — Упрямая девочка! — В его голосе снова прорвалось привычное добродушие. — Можешь хотя бы попробовать.       — В данную секунду я этим и занимаюсь, — парировала я, закутываясь в его куртку, которая пахла лесом и чем-то неуловимо чужим. — Пытаюсь избавиться от внимания вашей семейки единственно доступным мне методом…       Мысль, острая и ядовитая, пронзила сознание: дешевая малолетняя шлюшка, торгующая своим тщедушным телом на панели, и то ведет себя приличнее. По крайней мере, ее хоть иногда терзают муки совести.       А меня в последнее время не трогало ничего. Именно это холодное, всепоглощающее равнодушие пугало больше, чем гнев Калленов, чем призрак Джеймса, чем вся неопределенность моего будущего. Словно последние крохи человечности, последние остатки той, старой Беллы, медленно покидали меня с каждым днем, прожитым в этом новом, уродливом обличии. Я не могла понять, кто я. Вампир, пьющий кровь, но не знающий жажды? Человек с бьющимся сердцем, но с душой, которая словно замерзала? Это состояние подвешенности, это вечное падение между двумя мирами не позволяло тому, что осталось от меня, сформироваться во что-то цельное. Я была квинтэссенцией боли, гнева и пустоты, запертой в теле, которое не принадлежало ни одному из миров.       Я скучала по отцу. По его крепким, надежным объятиям, пахнущим лесом и кофе. По своей недалекой, но такой живой маме, чьи проблемы когда-то казались мне центром вселенной. Даже по немногочисленным школьным друзьям, по их простым, глупым шуткам. Но я понимала: пути назад нет. Это осознание было холодным и окончательным, как гранитная плита.       И тогда вставал самый страшный вопрос: что я буду делать, когда — если — уйду от Калленов? До поездки в Форкс я слишком зависела от матери, вечно решая ее проблемы, будучи скорее родителем, чем дочерью. У меня не было ни времени, ни смелости сесть и подумать: а чего хочет Белла? Чего хочет она сама, без оглядки на других? Потом смыслом моего существования стал Эдвард. И снова я отступила, позволив ему принимать решения, подавляя собственные желания и инстинкты в страхе потерять его, его холодную, божественную любовь.       А потом в мой мир, подобно бушующему лесному пожару, сжигающему все на своем пути, ворвался Джеймс. Он безжалостно сорвал все маски — и с меня, и с Эдварда, и с этой приторной сказки, в которой я пыталась жить. Он заставил меня подчиниться, но парадоксальным образом остаться собой. Настоящей. Темной, испуганной, но настоящей. И теперь, с его потерей, я с ужасом осознавала, что снова могу исчезнуть. Попасть под магнетическое воздействие Эдварда, позволить ему снова выстроить вокруг меня хрустальную клетку. Во мне срабатывал обострившийся до предела инстинкт самосохранения, проявлявшийся в этих вспышках слепой, ни на кого не направленной агрессии.       Я понимала, что морально не устойчива. Каллены, со своей вечной озабоченностью, были правы. Но они не видели, не хотели видеть, что их присутствие, их попытки вернуть все «как было», лишь раскалывали меня изнутри и усугубляли ярость. Остаться с Эдвардом и Калленами означало бы вернуться в прошлое, но как раньше уже не будет никогда. Старой Беллы больше не существовало. А новая, эта взрывоопасная смесь боли, гнева и вампирской силы, однажды по-настоящему сорвется с цепи. И тогда… тогда мне переломают шею. Я не питала иллюзий. Когда вопрос встанет ребром, домашняя зверушка, заразившаяся бешенством, в расчет приниматься не будет. Ее просто усыпят. Ради общего блага.       — Другой бы на твоем месте воспользовался ситуацией, — предположила я наконец, с облегчением натягивая одежду. Сидеть почти голой перед ним стало неловко, хоть я и думала, что понятие стыда во мне окончательно мертво. Казалось, все, что когда-то было важным, утратило всякий смысл. Ради чего я вообще живу? Малышка Белла жила ради мамы и Эдварда. Белла-человек, пусть и недолго, просто жила, впитывая каждое мгновение, потому что оно было неповторимым. А для чего существует Белла-недовампир? Кровь? Она была физиологической необходимостью, но не целью. Эдвард? Моя гипертрофированная любовь к нему давно померкла, словно я наконец сбросила с глаз пелену восторженного ослепления. Джеймс? Я не была уверена, что он жив, да и нужна ли ему эта сломленная тень? Моя зависимость от его ласк и мук совсем не походила на любовь. Он всегда делал все в угоду себе, ведя свои многоходовые, непонятные мне игры. Так ради чего же теперь бьется мое упрямое, бессмертное сердце?       — Считаешь меня благородным, потому что я не воспользовался твоим положением? — Эммет расхохотался так, что на деревьях задрожали листья, а у меня в ушах зазвенело.       — Нет, — честно ответила я. — Просто я недостаточно привлекательна для тебя. С Роуз меня вряд ли можно сравнить. — Я пожала плечами, констатируя факт, который почему-то совсем не задевал мое самолюбие. Внутри была лишь усталая пустота.       — Глупышка Белла, — его смех стих, и голос стал неожиданно мягким. — Ты совсем не о том думаешь. — Он наклонился и смахнул с моих волос прицепившийся сухой лист, жест был на удивление естественным и братским. Потом он отвел взгляд, глядя куда-то в глубь леса. — Поговори с моим братом. Он не чудовище. И должен понять, что тебя больше не привлекают его холодные объятья. Дай ему шанс услышать тебя по-настоящему.       Я нервно сглотнула. Воздух между нами сгустился, стал тягучим и сладковато-горьким, словно мы и вправду были любовниками, чью близость раз за разом откладывают нелепые обстоятельства, но тело помнит каждое прикосновение и требует завершения. Никто не касался меня с такой… легкостью после Джеймса. Мысль о нем кольнула, острая и быстрая, как игла. Но его же нет. Или… Эммет должен что-то знать. Он был в том отеле. Розали, несомненно, намеренно скрывала правду. Ее молчание лишь разжигало мое любопытство, заставляя мозг лихорадочно искать способы добраться до истины.       — Эммет, — голос мой прозвучал тише, чем я хотела. — Розали хочет ребенка. А чего хочешь ты? Ты хочешь детей? — Я неотрывно смотрела ему в глаза, пытаясь прочесть в этих золотых глубинах хоть крупицу истины. Где-то глубоко внутри теплился крошечный росток надежды, что все это кошмарное представление скоро закончится.       Он наклонился, поднял с земли сухой кружевной лист и принялся бесцельно вертеть его в своих мощных пальцах. — Наверное… Роуз всегда хотела. — Он замолчал, и в тишине послышался тихий хруст. — Когда я был человеком, у меня было трое младших братьев. Я нянчился с ними, таскал на плечах… любил их. — Его голос дрогнул. — Не знаю, Белла. Сейчас я не человек. И мой ребенок… он не будет человеком. Имею ли я право? — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была настоящая, немыслимая боль. — Я не желал тем девочкам такой участи. Первый раз… это казалось случайностью. В конце сороковых медицина еще не шагнула так далеко. Вторую девушку звали Кристин. Мы учились вместе в колледже… — Он замолчал, сжав лист в ладони, и тот рассыпался прахом. — Сначала все шло хорошо. Она смеялась, ходила выбирала эти крошечные вещички… Но с каждым днем ей становилось все хуже. — Он произнес это слово с таким ужасом, будто это был приговор. — Кристин нравилась мне. Она была умной, живой… и чем-то напоминала тебя. Своим упрямством наверняка. Тогда я понял, что я… что мое семя… оно убивает их. Это ужасно, Белла. Они обе умирали в муках, а я ничего не мог поделать.       Мы снова погрузились в молчание, тяжелое и густое, как смола. Эммет разжал пальцы, и пепел от листа медленно осыпался на землю. Я следила за этим, чувствуя, как что-то переворачивается и навсегда застывает внутри. Сердце сжалось, будто его заковали в стальные тиски. Наверное, попытайся я сейчас сбежать, он не стал бы меня удерживать. Но я сидела рядом с ним, как прикованная, не в силах пошевельнуться.       — Не вини себя, — наконец проговорила я, отчеканивая каждое слово, разрывая тишину, как ножом. — Ты будешь хорошим отцом, Эммет Каллен.       Эммет резко повернулся ко мне, его глаза были широко распахнуты от изумления.       — Не надо жалеть меня, — продолжила я, и голос мой зазвучал с новой, стальной силой. — Я так хочу. Понимаешь? Это не для Розали. Мне наплевать на ее желания. И не ради свободы. Это… для тебя. — Я встала перед ним, глядя ему прямо в лицо. — Ты единственный, кто это заслужил. Обещай мне только одно… воспитай его похожим на тебя. И держи подальше от остальных.       И прежде чем страх успел парализовать меня снова, я схватила край футболки и одним уверенным движением снова стянула ее через голову, отбросив в сторону. Внутри все горело. Решение было принято в эту самую секунду.       «Ты сильная, ты сможешь!» — кричало что-то из самых потаенных глубин, заглушая голос рассудка.       — Белла, нет… — Его протест прозвучал слабо, почти безнадежно.       Я шагнула к нему и прижала палец к его холодным губам, заставляя замолкнуть.       — Шшш… — прошептала я, и в моем шепоте была не просьба, а приказ. — Я так хочу. Сегодня решаю не ты, и не Розали, и не Эдвард… Сегодня решаю я. Просто… прими это.       Эммет, не говоря ни слова, протянул руку и большим пальцем смахнул их с моей кожи, его прикосновение было неожиданно нежным.       — Ты самая отчаянная девчонка из всех, что я встречал за свою не слишком короткую жизнь. — Горечь и странная нежность в его голосе заставили меня содрогнуться. Эти слова я уже слышала от другого. — Роуз тебя кое в чём обманула. — Его голос стал жёстче. — Виктория, рыжая подружка ищейки, кружит тут, потому что жаждет мести. Она винит нас в убийстве её приятеля. Именно поэтому Эдвард держит тебя взаперти. Он боится, что та решит поквитаться с ним через тебя. — Он сделал паузу, вглядываясь в мое лицо. — Я свернул ему шею. Джеймс мёртв. Его охота удалась, смерть была конечным результатом. Ты и смерть. Он получил и то, и другое. — В его голосе прозвучала усталая, древняя мудрость. — От жизни тоже можно устать, Белла.       Я молчала, чувствуя, как внутри всё превращается в лёд. Я оплакивала свою первую и самую горькую потерю. Потерю того, кто сломал и создал меня заново. А потом, с надрывом, упрямо тряхнула головой, отбрасывая влажные пряди волос.       — Это ничего не меняет.       — Нет, Белла, так не пойдёт. Я не могу. — Он резко встал, его тень накрыла меня. — Шоссе в трёх милях отсюда. Бегаешь ты достаточно быстро. В Форкс не суйся, мой братец или Виктория быстро найдут тебя там. Поймай машину и езжай прямиком в Порт-Анджелес. На Рейс-Стрит, дом 14, есть контора мистера Джонса. Он торговый агент, но это только прикрытие. Скажешь ему, что от меня. Он передаст тебе деньги и новые документы. — Он отвернулся. — Когда выйдешь на охоту, постарайся не попасться людям. Это всё, чем я могу тебе помочь.       Я хлопнула ресницами, чувствуя себя абсолютно разбитой и странно опустошённой. Свобода — это то, о чём я так отчаянно мечтала, но сейчас моё тело словно парализовало, каждая мышца отказывалась повиноваться. Онемение и животный страх были мне знакомы — я испытывала нечто подобное в той роковой балетной студии. Холодный комок страха подкатил к горлу.       — А Эдвард?       — С ним я разберусь сам. Он не станет преследовать тебя. Я даю слово. — Его голос не допускал возражений. — Давай, беги. Пока не передумал.       — Ты… Ты можешь передумать? — Я всё ещё не верила в происходящее. Всё было слишком внезапно, слишком просто. — А если… — Слова застряли в горле, не в силах выговорить это «если».       — Нет, не передумаю. — Он обернулся, и его золотые глаза были полны решимости. — Если… Дай знать Джонсу. Я найду тебя.       Я приподнялась на цыпочках и, стоя на дрожащих ногах, коснулась его губ своими. Легко, почти невесомо. На этот раз он не отпрянул, хотя поцелуй был более чем невинен и полон благодарности, а не страсти. Я умела быть благодарной. Он был единственным, кто не пытался переделать меня, сломать или втиснуть в свои представления о добре и зле.       «Спасибо, Эммет», — прошептало моё сердце.       Быстро одевшись и повернувшись к нему спиной, я побежала. Изо всех сил, на которые была способна. Не оглядываясь, не думая о правильности или ошибочности этого решения, выбивая из памяти образы Виктории, Эдварда, Джеймса… Я подумаю о них потом. Когда буду далеко от Форкса, от этого вечного дождя, от Калленов… Когда смогу, наконец, сделать первый по-настоящему свободный вдох. В ушах свистел ветер, ветки хлестали по лицу, оставляя царапины на коже, но я не могла позволить себе остановиться. Только вперёд.       Трасса показалась внезапно, ослепляя асфальтовой полосой среди сплошной зелени. Я, не заметив корягу, споткнулась и тяжело рухнула на землю. Истеричный, сдавленный смех вырвался из груди. У меня почти получилось. Прислушавшись, я не уловила ничего, кроме привычного шума леса — ни шагов, ни взмахов веток. Значит, пока не хватились. Будучи не совсем дурой, я понимала: времени у меня в обрез. Рвано дыша, я пригладила волосы, отряхнула прилипшие листья и, подобравшись к краю дороги, подняла руку.       Через несколько минут вдалеке показалась старенькая синяя машина. Она резко затормозила, и в ту же секунду внутри у меня всё оборвалось, сжалось в ледяной ком. Волна слепой, животной паники накрыла с головой. Я ошиблась. От судьбы не убежишь. Как завороженная, я уставилась на водителя. Та, томно тряхнув пышной шапкой рыжих кудрей, с чрезмерно, до зловещности, вежливой улыбкой распахнула передо мной дверцу. Виктория. Вот и встретились.       Ни на минуту, даже растворяясь в объятиях Джеймса, я не забывала о её существовании. И теперь, глядя в её бездонные, полные ненависти глаза, я вспомнила простую истину: нет никого страшнее и опаснее женщины, которую предали. Особенно — если она вампир.       — Прокатимся, Белла? — Она притворно широко улыбнулась. Шансов на спасение у меня не было. Ни единого. Наверное, я это заслужила. В конце концов, умирать было не так страшно — куда страшнее оказалась жизнь. С гордо поднятым подбородком и легкой, почти вызывающей улыбкой я села на пассажирское сиденье, гулко захлопнув дверь. Звук прозвучал как приговор.       Виктория резко тронулась с места, вжимая меня в кресло. Но скорость меня не пугала. Да и способ, которым эта женщина отправит меня на тот свет, интересовал мало. Я и так уже медленно умирала, с тех пор как переступила порог балетной студии. На этот раз все должно было закончиться быстро. И окончательно.       — Наверное, я должна сказать, что рада нашей встрече, но, увы, не привыкла лгать, — мой голос был на удивление спокоен. Я внезапно осознала, что совсем не боюсь ее. Страх куда-то испарился, оставив после себя лишь ледяную пустоту.       Виктория покачала головой, не отрывая взгляда от дороги.       — А ты храбрая, — заметила она без особой интонации.       — Джеймс говорил также. Мне нечего бояться, — пожала я плечами. — Убьешь меня? Давай только без долгих разговоров, я от них устала. Джеймс мертв, и ни я, ни ты не сможем его вернуть.       Она не ответила. Долгое время мы ехали в молчании, лишь свист ветра за окном нарушал тишину. Дорога тянулась бесконечно, как и моя жизнь, которая, казалось, зашла в самый настоящий тупик. И все же, глядя в лицо надвигающейся развязке, я поняла: ни о чем не жалею. Если бы представился шанс прожить все заново, я бы прошла этот путь снова — от первой встречи с Эдвардом до последнего взгляда Джеймса.       — Ты похожа на нее гораздо больше, чем я думала, — наконец произнесла вампирша, и ее голос прозвучал приглушенно.       — На кого? — Я повернула голову, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Оказывается, мне еще есть чему удивляться.       — На его жену. У него была ее миниатюра, — Виктория бросила на меня быстрый взгляд, полный странной смеси ненависти и торжества. — Джеймс выбрал тебя не просто так. Каждый раз, глядя на тебя, он видел ее. Так что не обольщайся.       Меня затрясло. Я не хотела слышать эту предсмертную правду, но не могла заставить себя остановить Викторию.       — Я потратила не один десяток лет, чтобы стать нужной и незаменимой для него, но так и не стала любимой. А потом появляешься ты — глупая человеческая девчонка — и невзначай воруешь мое счастье. Мое, понимаешь? — Ее пальцы сжали руль так, что кожа на костяшках побелела. — Джеймс должен был убить тебя еще в студии, но вместо этого в нем взыграла ностальгия. Глупец, он думал, что в этот раз все будет иначе. Но ты не Хэтти, потому что та давно сгнила в земле...       Она сделала паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.       — Хочешь узнать, что с ней стало? Он убил ее после того, как стал вампиром. Пришел к ней, хотел забрать с собой, но не сдержался и осушил до дна. А она, бедняжка, даже не смела ему возразить, потому что всегда его боялась. Умирала с его именем на губах. — Виктория холодно рассмеялась, и этот звук был похож на скрежет льда. — Никто не мог предположить, что наш друг столь сентиментален. Печальная история, не так ли? Но она, увы, подошла к концу. Бедная Хэтти, бедный Джеймс, бедная Белла… Знаешь, я не чудовище, как тебе кажется, Изабелла, и сделаю все быстро…       Я выдохнула, пытаясь усмирить бешеный стук сердца. Она не должна была увидеть мой страх. Не сейчас.       — Мы договаривались без долгих разговоров…       Не зная, куда деть руки, я механически потянулась к бардачку. Защелка щелкнула, и мой взгляд уперся в длинный блестящий револьвер. До боли знакомый. Точно такой же был у Чарли, он всегда носил его с собой на службу в кобуре за спиной. Ирония судьбы? Или просто еще один жестокий поворот сюжета? Интересно, кому раньше принадлежала эта тачка? Впрочем, какая уже разница…       Мои познания в огнестрельном оружии были ничтожны, но и их хватило. Действовать нужно было мгновенно, пока она не поняла моего намерения. Вечность — это слишком долго. Слишком много времени, чтобы думать, страдать, помнить.       Я потянулась к револьверу. Холод металла обжег пальцы. Отвести спусковой крючок и нажать на курок. Движение было одним, выверенным и окончательным.       В этот раз жизнь не мелькала перед глазами. Не было ярких вспышек, лиц, воспоминаний. Только зияющая, абсолютная пустота. Где-то издалека донесся визг тормозов, потом послышался крик Виктории, то ли просто шум в ушах. Но я не посмела открыть глаза. Звуки стали отдаляться, таять, как будто кто-то выкручивал регулятор громкости мира.       Темнота накатывала волнами, все гуще, все плотнее, засасывая в пучину небытия. Боли не было. Никакой. Словно душа — если она, конечно, у меня была — сразу оторвалась от тела и рассыпалась на сотни миллионов крошечных, невесомых осколков.       Оказывается, за чертой ничего нет. Ни света, ни тьмы, ни суда, ни покоя. Просто… ничего.       Наверное, это к лучшему, промелькнула последняя связная мысль. Хотя я надеялась встретить в аду парочку знакомых.       Темнота. Темнота. Темнота…