A History of Violence

      Совсем недавно Белла Свон была всего лишь рядовой неприметной школьницей из Форкса, серой мышкой в слишком большом для нее мире. Теперь же моя жизнь вывернута наизнанку, переломлена в нескольких местах и скреплена грубыми швами боли, предательства и вампирской крови. Рядом безмолвный Эммет, неожиданно утративший свое былое буйное жизнелюбие и смотрящий на дорогу пустым отрешенным взглядом. Позади только пепелище сожженных мостов. Впереди густая непроглядная чернота неизвестности, по которой мы едем уже который день.       Мой спутник нервно, почти болезненно сжимает руль довольно потрепанного светло-синего «Шевроле», который смутно напоминает мой старый ржавый пикап, оставшийся в той, почти счастливой жизни. Салон пропах кожей, дешевым табаком и чем-то едким, металлическим, до боли знакомым. Засохшей кровью. Надеюсь, предыдущий хозяин этой колымаги выкарабкается. Вчера вечером я старалась быть не слишком кровожадной, но мой контроль — штука ненадежная.       Никто из нас не желал парню зла, но мне отчаянно нужна была кровь. И транспорт. Эммет, конечно, мог обойтись без того и другого. Он вампир в чистом виде, ему достаточно животной крови и скорости собственных ног. Но я — нет. Во мне нет ни вампирской молниеносности, ни их выносливости. Зато есть проклятая, неутолимая потребность в человеческой крови. Она для меня теперь как воздух. Воздух не оставляет на губах металлический привкус вины.       Сколько мы уже в пути? Месяц? Больше? Время потеряло всякие четкие границы, расплылось, как клякса на мокром асфальте. Месяц за нами тянется кровавый след. В местных криминальных сводках, которые мы иногда ловим по радио, уже мелькают тревожные заметки о таинственном «Потрошителе» или «Дорожном Призраке». Пока никто не погиб, и это единственное, что согревает мою израненную душу, в которой иногда просыпается совесть.       Пять мужчин. Пять случайных встреч на пустынных трассах и темных парковках. Пять перерезанных артерий и затем неумело, дрожащими руками наложенных жгутов из ремней, шнурков, разорванных футболок. Я сделала всё возможное. Остаться, позвать на помощь значило бы рискнуть. Меня могли поймать. Охотник не может позволить себе такой роскоши, как милосердие. Правила этой новой, уродливой игры просты: ты либо жертва, либо хищник. Я выбрала роль хищника, чтобы выжить.       Вот только в правилах не было оговорено, что охотника будут донимать леденящие душу кошмары и приступы тошноты при виде собственных окровавленных рук. Что по ночам я буду просыпаться от криков жертв, которых на самом деле не было. Эммет действовал быстро и тихо, устраняя следы моей кровавой трапезы, чтобы никто не подумал на нас.       Дичь есть дичь, говорил бы Джеймс своим насмешливым, холодным голосом. Он сказал бы, что я все еще слишком человечна, слишком эмоциональна, слишком слаба. И главная ирония в том, что именно он, этот циничный хищник, и создал меня такой — застрявшей между миром уставшей от жизни девчонки и монстром, которым мне приходится быть. Кем бы ни были те мужчины — дальнобойщиками, путешественниками, беглецами, как мы, — никто из них не заслуживал сдохнуть, захлебнувшись собственной кровью на грязной обочине у придорожной забегаловки.       Внутри меня все еще теплятся остатки человеческих инстинктов — сострадание, ужас, отвращение к самой себе. Но с каждой новой выпитой каплей, с каждым километром этой бесконечной дороги, мне кажется, они медленно вытекают из меня. Так же неумолимо и физически ощутимо, как та вязкая алая субстанция вытекала из ран моих жертв. С каждой каплей во мне умирает что-то человеческое и просыпается что-то иное. Холодное, расчетливое, голодное. Возможно, это и есть истинный вампир, до поры дремавший в полусмертной оболочке. Его пробуждение пугает меня сильнее, чем любая погоня.       Я — Изабелла Мари Свон. Мне семнадцать или восемнадцать лет от роду — точнее определить невозможно. Мое тело, кажется, застыло на отметке семнадцать в тот самый миг, когда я перестала быть просто человеком. Но календарь упрямо тикает, и метрические данные уже перевалили за восемнадцать. Я — вечное двадцать девятое февраля. Почти не существующий день в году. Почти не существующая я. Охотник и жертва в одном лице. Двойственным натурам живется тяжелее всего: никогда не знаешь, какая часть тебя перевесит сегодня: дрожащая от ужаса девчонка или холодный, расчетливый хищник. Это то же самое, что жить на пороховой бочке, где фитиль — твое собственное сердце.       Из старенького автомобильного радио, хрипящего помехами, голос диктора вещал о последних новостях. Они уже окрестили нас «добросердечным маньяком-грабителем», отпуская при этом дешевые черные шуточки. Черный юмор никогда не был моим коньком. Я поморщилась, чувствуя, как в животе все сжимается от тошноты. Моя разбитая жизнь и наш кровавый побег — всего лишь повод для чьих-то дурацких каламбуров за утренним кофе.       Эммет, сидевший за рулем, лишь нахмурился. Его пальцы резко щелкнули выключателем, и голос диктора оборвался на полуслове, не дав даже дослушать прогноз погоды. В салоне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только шуршанием шин по асфальту.       — Сколько ты протянешь до следующей охоты? — его вопрос прозвучал не как упрек, а как суровая необходимость, констатация факта нашего нового, уродливого быта.       Я пожала плечами, стараясь сохранить маску равнодушия. Достала из бардачка бумажную салфетку и начала методично, с каким-то почти ритуальным спокойствием вытирать клинок небольшого, но острого ножа. На сталь прилипли ржавые подтеки — главная улика главного нераскрытого преступления этого года в штате Северная Дакота. В роли главного злодея — Белла Свон, восемнадцатилетняя дочка шерифа. А Эммет Каллен — мой подельник и, по иронии судьбы, охранник. Мы почти что Бонни и Клайд, только без страсти и громких заявлений. Только страх, кровь и бесконечная дорога в никуда.       — Неделя. Или около того, — наконец ответила я, бросая окровавленную салфетку под ноги. — Ты узнаешь, когда придет время.       Неделя. Потом мой измененный, неправильный организм начинал давать сбой. Мне чужда была вампирская жажда, та всепоглощающая ярость, что заставляет настоящих детей ночи бросаться на первое же живое существо. Нет. Моя потребность была иной, более коварной. Я была как диабетик, лишенный инсулина. Моё состояние медленно ухудшалось, пока не достигало критической точки, напоминающей гипогликемическую кому. Это начиналось внезапно: мир расплывался, краски блекли, в ушах начинал звенеть тонкий, высокий звук. Я плохо понимала, что творю в эти последние минуты перед отключкой, действуя уже чисто на звериных инстинктах. Карлайл, со своей вечной любовью к диагнозам, назвал это как-то мудрено — мутированной формой порфирии. Звучало почти по-научному сухо, но это не приносило облегчения.       Эммет тяжело вздохнул, его взгляд блуждал по пустынной трассе.       — Надо раздобыть для тебя запас донорской крови. Мы уже слишком сильно наследили. — Он говорил четко, как генерал, анализирующий потери. — Элис не видит твоего будущего, и это пока наше преимущество, но благодаря этим идиотам из СМИ мы его теряем. Навлекаем на себя неприятности не только со стороны моей семьи. Полиция как минимум двух штатов уже ищет нас. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Хорошо еще, что никто из твоих… «доноров» не сможет толком опознать нападавшего. Но мы рискуем, особенно передвигаясь на этой тачке. Её уже могут искать, слишком приметная. Надо затаиться, пусть шумиха утихнет.       Он был прав. Каждый наш выезд на охоту был русской рулеткой. Мы были призраками, но призраками, оставляющими после себя очень реальные, очень кровавые следы. И где-то там, в том мире, который я когда-то называла своим, за нами уже охотились. И не только вампиры.       Эммет, как всегда, тысячу раз прав. Пока мы катили по этому бесконечному шоссе, ум лихорадочно перебирал варианты. Форкс отпадает сразу — там Каллены, там вечная тень Эдварда и стеклянный дворец, ставший тюрьмой. Хотя отец… Чарли ждет меня. Всего неделю назад я осмелилась на отчаянный ночной звонок, восстав в его мире из небытия. Его голос, грубый от волнения и сна, заставил мое неживое сердце сжаться так больно, что я чуть не задохнулась. Он включил копа, заваливая меня градом вопросов, на которые у меня не было безопасных ответов. «Где ты?», «Все ли в порядке?», «Когда вернешься?». Наш разговор длился жалкие две минуты, и я, задыхаясь, заверила его, что у меня все отлично, что я просто… путешествую. И что обязательно перезвоню. Кажется, папа мне не поверил. В его голосе сквозь облегчение пробивалась трещина старой боли. Сейчас я придумываю легенду для следующего звонка. Она должна быть простой, безопасной и логичной. Кроме банального «сбежала с мужчиной» в голову ничего не приходит, но, по сути, так оно и есть. Так что буду утешать свою умирающую совесть тем, что в моих будущих россказнях будет хоть крупица правды.       — Мы движемся на юг, — нарушила я тягостное молчание, изучая потрепанную карту. — И мы всего в нескольких сутках пути от Джексонвилла. Трех, если двигаться только ночами. Никто не будет ждать нас там. Я могу… Мне нужно забрать из дома кое-какие вещи. И документы.       Эммет покачал головой, не отрывая глаз от бесконечной ленты асфальта, убегающей под колеса.       — Ты уже неудачно проделывала этот трюк с побегом, помнишь? — его голос прозвучал устало, но без упрёка. Он вспомнил мой провалившийся план, закончившийся в салоне машины Виктории. — Но, пожалуй, мы так и поступим. Джексонвилл — большой город. Там найдется не одна станция переливания крови, где можно будет достать твой… «эликсир», не оставляя за собой трупов. Я найду деньги и улажу дела с документами. Жить совсем без бумаг мы больше не можем. Но, Беллс… — его тон стал твёрже, почти отцовским. — Держи себя в руках. Мы пробудем там пару дней, не больше. Никаких срывов. Никаких нападений. Остальное предоставь мне.       — Обещаю, — тихо выдохнула я, глядя на его профиль, освещённый тусклым светом приборной панели. — Обещаю быть паинькой.       И в такие моменты, как этот, меня накрывает волна тяжёлой, удушающей вины. Эммет потерял из-за меня неизмеримо больше: дом, семью. любимую жену, пусть и со сложной, ядовитой любовью… Всё это — ради сомнительной перспективы провести неопределённое время рядом со странным, нестабильным существом, в котором бурлят агрессия, страх и ненасытный голод. Жизнь в бегах. Ночи под открытым небом или в вонючих мотелях. И вечная зависимость — не его, а моя — от человеческой крови. Сомнительная перспектива даже для вампира. Особенно для такого, как он, кто добровольно отказался от человеческой крови десятки лет назад.       Я вижу, как темнеют его глаза, становясь чёрными-чёрными, как ночь без звёзд. Вижу, как набухают синие вены на его руках, когда он хладнокровно и эффективно устраняет следы моего «обеда» — оттаскивает тело, накладывает жгут, убирает улики. Ему невероятно трудно. Трудно сдерживать свой собственный, древний голод, усмиренный годами дисциплины. И ещё труднее усмирять мою дикую, непредсказуемую агрессию, которая вспыхивает, как пожар в сухой траве. По какой-то невероятной, счастливой случайности никто из моих жертв пока не умер, но эта удача не может длиться вечно.       На следующей придорожной стоянке, залитой жёлтым светом фонарей, Эммет купил мне гамбургер и банку колы. Пока мы снова неслись вперед по пустому ночному шоссе, набирая безумную скорость, я поглощала эту простую, жирную, невероятно вкусную пищу с неподдельным, почти детским аппетитом. Он смотрел на меня краем глаза, и на его губах появилась тень улыбки — настоящей, тёплой, без тени вечной грусти, которая не сходила с его лица последнее время. Это — маленькие радости. Крохотные островки нормальности в море хаоса, которых я, к своему счастью, пока не лишена. Я цеплялась за них, как утопающий за соломинку. Я люблю такие моменты. В них нет крови, нет страха, нет бесконечного бегства. В них есть только хруст бумажной обёртки, сладкая шипучая газировка и тихое присутствие того, кто, кажется, всё ещё верит, что во мне есть что-то, стоящее спасения. Эти моменты делают нас — или, по крайней мере, меня — чуточку человечнее и счастливее.       — Вкусно? — спросил Эммет, и в его голосе прозвучала знакомая, почти обыденная нотка задора. Улыбка коснулась губ — та самая, широкая и искренняя, которая когда-то, в другой жизни, согревала душу. Но сейчас ее тепло не достигало меня, растворяясь в ледяной пустоте внутри. — Пахнет дрянью, — добавил он, и в его словах не было осуждения, лишь констатация факта.       Я кивнула, стараясь сосредоточиться на процессе жевания, на чем угодно, лишь бы не думать. Но потом волна дурноты подкатила внезапно, сокрушительно, будто само мое нутро восставало против всего, что я в него запихивала. Тошнота сжала горло металлическим обручем.       — Останови… — выдавила я сквозь спазм, прижимая ладонь ко рту, чувствуя, как слюна наполняется тем самым привкусом «дряни», о котором он только что говорил.       Эммет отреагировал мгновенно. Послышался резкий, почти болезненный толчок тормозов, скрежет шин о гравий обочины. Я едва успела распахнуть дверь и вывалиться наружу, прежде чем мой желудок с мучительным спазмом изверг наружу все содержимое. Остатки гамбургера, колы… и что-то еще. Что-то темное, вязкое, с медным привкусом, напоминающим о том парне со светло-синего «Шевроле». Кровь. Его кровь, смешанная с человеческой пищей, отвратительный коктейль, символизирующий всю мою извращенную реальность.       Он возник рядом прежде, чем я успела перевести дыхание. Его пальцы, быстрые и точные, откинули с моего лица спутанные, липкие от пота и слез волосы. Затем его ладонь, прохладная и твердая, легла мне на спину, скользнула вдоль позвоночника одним плавным, уверенным движением. Прикосновение было странным — оно не принесло человеческого тепла, но почему-то слегка облегчало мучительные спазмы. Я посмотрела на него и увидела золотистые глаза. Обычно такие ясные, но сегодня в них не было ни отвращения, ни сочувствия, ни привычной простодушной веселости. Только глубокая, невозмутимая сосредоточенность и тревога, за которой я ничего не могла прочесть.       Когда волна тошноты окончательно отступила, я отползла от лужи и спиной прислонилась к холодному металлу двери угнанной машины. Сев на землю, я прижала колени к груди, пытаясь стать меньше, незаметней, спрятаться. Это была далеко не первая утренняя тошнота за последнее время, но я никогда не позволяла себе такой слабости на его глазах. Это была новая граница наших отношений, пройденная против воли.       — Получилось, да? — вопрос сорвался с губ сам, тихий и хриплый. Ответ и так витал в воздухе, отравленный запахом рвоты и страха. Я старательно прислушивалась к себе в последние дни, к каждому новому сигналу организма: усталости, головокружению, перепадам настроения… Но кроме изматывающей дурноты, отошедшей на задний план, ничего не ощущала. Ничего.       Эммет молча опустился рядом на гравий. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к горизонту, но его рука медленно, почти нерешительно, потянулась ко мне. Его ладонь, широкая и холодная, легла поверх моей майки на живот. От этого простого, но невероятно интимного прикосновения внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Не страха, не нежности, а какой-то животной, первобытной тревоги. Он не двигался, его рука была невесомой и тяжелой одновременно, будто сканер, считывающий то, что было скрыто от меня самой. Минута тянулась мучительно долго. Потом он всего лишь кивнул. Коротко и однозначно.       Я ждала этого момента. Рассчитывала на него, строя свои убогие планы на свободу. Но теперь, когда предположение стало уверенностью, внутри не вспыхнуло ничего. Ни радости, ни ужаса, ни даже простого любопытства. Только густая, всепоглощающая пустота и усталость, прошивающая до костей.       Мое тело. Оно больше не было просто моим. Теперь оно стало сосудом, инкубатором, биологической фабрикой по производству того, чего так жаждала Розали. Это был факт. Жестокий, неоспоримый, и его оставалось только принять. Я мысленно повторила свои новые, спасительные правила, выученные как мантра: Никому не верь. Ни к кому не привязывайся. Особенно к тому, кто растет внутри. Это не твое. Его придется отдать.       И тогда взгляд сам собой потянулся к профилю Эммета. К этому сильному, спокойному мужчине, который променял свой идеальный, вечный покой на бегство с поломанной девчонкой и ее нежеланной ношей. Разве он, со всей своей силой, сможет уберечь меня от меня самой? От той части, что уже начинала с опаской, почти с ужасом, прислушиваться к тишине внутри, где должно было биться второе сердце. И от своей собственной любви к Розали? От той одержимости, что свела нас всех в этой точке? Розали, чье тело было воплощением бессмертного совершенства, но оказалось бесплодной гробницей для ее мечты. А мое, уродливое, застрявшее между мирами, стало ключом.       Горькая ирония судьбы витала в воздухе, смешиваясь с запахом бензина и рвоты. И мы оба дышали ею.       Мне вдруг стало страшно. По-настоящему, до тошноты, до дрожи в коленях. Что я вообще знала о вампирских младенцах? Ровным счетом ничего, кроме самого ужасного — они убивают своих матерей еще в утробе. Истории Эммета о Кристин и других всплывали в памяти, обрастая леденящими подробностями. Да, я была сильнее обычной девочки. Полувампир, получеловек, биологический курьез. Но хватит ли этой уродливой силы, чтобы выдержать то, что убивало здоровых женщин? Стоит ли эта призрачная свобода такой жертвы?       Раньше у меня была цель. Сначала выжить ради родителей, затем сбежать от Калленов. Был свет в конце туннеля, пусть и тусклый, пусть и ведущий в другую тюрьму. Живой Джеймс был соломинкой, вытягивающей меня из безумия. Он давал силы бороться, потому что в его присутствии я должна была быть сильной, чтобы просто оставаться собой. Это не была любовь — это было что-то гораздо более примитивное и реальное: связь жертвы и охотника, переплетенная в тугой, болезненный узел. Сейчас все это потухло. Я осталась в кромешной тьме, не видя ни маяков, ни берегов, живя одним мгновением, одним вдохом, одним километром этой бесконечной дороги.       В своей человеческой жизни школьница Белла Свон мало что знала о детях. Никогда не мечтала о них, не нянчилась с малышами, не задумывалась о радостях материнства, как и большинство семнадцатилетних девушек. Моя мама родила меня совсем юной, и ее неудачный опыт замужества всегда маячил передо мной как предостережение. Я не стремилась создать семью. А в новой, уродливой ипостаси, когда казалось, что о потомстве можно забыть навечно, эта тема вдруг стала проблемой номер один. Жестокий парадокс.       — Поехали в Джексонвиль, — сказал Эммет наконец, голос звучал устало, но твердо. — Тебе и мне нужен перерыв. Нужно остановиться, чтобы подумать и решить, как жить дальше в свете… изменившихся обстоятельств. Мы больше не можем просто скитаться.       Эммет молча смотрел на дорогу, его лицо было серьезным.       — Но и сидеть на месте мы не можем. Ты уйдешь на охоту, и даже если мы будем осторожны… Элис может тебя увидеть. А значит, и Эдвард выйдет на след.       Он повернулся ко мне и неожиданно улыбнулся, а затем погладил меня по щеке, как расшалившегося ребенка, нуждающегося в утешении.       — Эдвард — последний вампир на свете, которого я боюсь. Не делай из него чудовища, Беллс. Он никогда не желал тебе зла.       Я покачала головой. Эммет не понимал. Или не хотел понимать.       — А кто желал? Розали? — спросила я, и в моем голосе прозвучала горечь. — Она захочет забрать тебя и ребенка. — Это был не вопрос, а утверждение. Ответ нам обоим был известен заранее. Но кто я такая, чтобы ее осуждать? Именно я нарушила условия нашей сделки, сбежав с ее мужем. Я — предательница в этой истории. Если Розали сделает все, чтобы ребенок родился любой ценой, то Эдвард, наоборот, сделает все, чтобы этого не случилось — из страха за мое здоровье, из своей вечной, удушающей опеки. Не знаю, на чьей стороне окажутся остальные Каллены — Эсми, Карлайл, даже Джаспер. Но я была почти уверена: не на моей точно.       История закружилась по спирали, возвращаясь к началу. Я в сотый раз должна была сама сражаться за свое право на жизнь. Только теперь на кону была не только моя жизнь, но и то крошечное, нежеланное существо внутри, которое уже начало менять все правила игры. И я не знала, хватит ли у меня сил сражаться на два фронта — против внешних угроз и против собственного, предательского тела.       Эммет поднялся, отряхивая с джинсов прилипшие камешки, и скрыл внезапную вспышку нерешительности в золотистых глазах.       — Никто из них не подойдет к тебе до рождения ребенка, — произнес он спокойно, но в этой уверенности прозвучала едва уловимая трещина. Он смотрел не на меня, а куда-то сквозь лобовое стекло, будто уже видел на горизонте тени преследователей. — Дальше будешь решать сама, как тебе жить. Садись в машину, Беллс. Поехали.       Я кивнула и послушно забралась на свое место.       — Я верю тебе, Эммет.       Я отчаянно хотела верить ему, потому что больше не было никого, кому можно было бы довериться. Ни один из Калленов: ни Эдвард с его удушающей заботой, ни Карлайл с его холодным научным интересом, ни даже Элис с ее наигранной добротой не смогли бы защитить нас. Ни от семьи, ни от безумия, которое подкатывало ко мне с каждым днем все чаще. Где бы я была сейчас, сбежав одна? Задыхаясь в приступе голода на какой-нибудь свалке или уже в руках у полиции? А что стало бы с теми случайными мужчинами на парковках, если бы не быстрые, точные руки Эммета, накладывающие жгут? Он был плотиной, сдерживающей мой личный потоп. Джеймс, вероятно, научил бы меня контролю — жесткому, извращенному, но контролю. Эммет же просто… принимал такой, какая есть. И этого, как ни странно, пока хватало.       Мы больше не разговаривали, убаюканная шумом мотора я задремала. Со времен нашего незапланированного побега мне больше не снились кошмары так часто. Наверное, пуля в лоб помогла. Все-таки было бы лучше, если б я не очнулась тогда. Проблем бы у многих поубавилось: у Эммета, у Чарли, у этого нежеланного ребенка, который никогда бы не родился…       — Беллс, просыпайся! — Его голос, обычно мягкий и бархатистый, вдруг стал резким, как лезвие. Рука коснулась моего плеча и слегка встряхнула — не грубо, но решительно.       Я открыла глаза, и мир ворвался в сознание вместе с ледяной волной адреналина. Впереди, вдалеке, у обочины, маячила полицейская машина. Инспектор в зеркальных очках уже вышел и жестом, не терпящим возражений, показывал нам на обочину.       Возможно, это была обычная проверка. Рандомный стоп. Но у нас не было документов. Мы ехали на угнанной машине, в бардачке которой лежал нож — тот самый, с засохшей на лезвии кровью ее бывшего хозяина и еще нескольких «неудачников». И пусть они все остались живы благодаря Эммету и моим остаткам совести, сути преступления это не меняло. Вооруженное нападение. Похищение транспортного средства. Нанесение тяжких телесных. Сколько за это дают? Десять лет? Пятнадцать? Вечность? У меня не было этого времени. У меня не было даже завтрашнего дня.       Пока наши лица оставались анонимными пятнами в памяти свидетелей, у нас был шанс. Но расклад сейчас был убийственно простым: нас остановят, попросят документы, которых нет. Эммет, конечно, попытается что-то сказать, использовать свое вампирское обаяние, но если что-то пойдет не так… Если коп окажется упрямым или у него напарник в машине… Нам придется бежать на сверхчеловеческой скорости. Но инспектор запомнит наши лица навсегда. И тогда наши портреты, нарисованные со слов «пострадавшего офицера», разлетятся по всем полицейским базам данных страны. Из призраков, оставляющих лишь странные истории о «добром маньяке», мы превратимся в самых разыскиваемых преступников Соединенных Штатов.       И тогда Чарли… Мысль о отце ударила, как нож под ребра. Чарли, который верил, что его дочь просто сбежала с парнем в порыве юношеской глупости. Чарли, который, возможно, до сих пор каждую ночь проверял телефон. Он увидит мое лицо в новостях. Услышит обвинения. Он — шериф. Человек закона. И его единственная дочь окажется… монстром. Он никогда не простит этого ни себе, ни мне. За то, что недоглядел, не уберег. Это предательство станет последним и самым жестоким.       Один Эммет никогда бы не попал в такую западню. Он мог бы исчезнуть в лесу за секунду, раствориться в ночи, но у него была я. Чудесный, проблемный довесок. И моя наполовину вампирская сущность, моя странная сила и выносливость не спасали от главного — от удивительного, почти талантливого умения влипать в неприятности самого эпического масштаба. Я смотрела на приближающуюся фигуру полицейского и чувствовала, как стальные тиски судьбы смыкаются вокруг нас все туже.       Эммет огляделся, и я заметила, как на его безупречном лице, обычно спокойном, напряглись мышцы. Легкая дрожь пробежала по его коже, выдавая внутреннюю тревогу. Кажется, наши мысли двигались в одном направлении, только его вампирский мозг обрабатывал варианты со скоростью компьютера. Вокруг расстилалось унылое осеннее поле, упирающееся в линию горизонта. Метрах в трехстах, за узкой темной лентой речушки, чернел островок леса — чахлый, но единственное возможное укрытие.       — План такой, — его голос прозвучал низко и четко, без лишних эмоций. — Мы сворачиваем. Прямо сейчас. А потом ты бежишь. Быстро и не оглядываясь. Прямо к лесу.       — А ты? — мой собственный голос дрогнул, выдав всю накопившуюся панику.       — Заберу вещи из машины и догоню. Не волнуйся.       Я лишь кивнула, натягивая капюшон толстовки так низко, чтобы скрыть лицо, и внутренне сжалась в комок, готовясь к рывку. Сердце колотилось где-то в горле.       Не подавая никаких сигналов, Эммет резко вывернул руль вправо. «Шевроле» с диким скрежетом съехал с асфальта на размытую обочину, а затем ринулся в поле. Меня швырнуло вперед, и я не разбила лицо о торпеду только благодаря новым, обостренным рефлексам, заставившим мышцы мгновенно напрячься. Но мы проехали от силы пятнадцать метров. Глубокий вязкий чернозем, размытый недавними осенними дождями, мгновенно засосал колеса. Древний двигатель взревел вхолостую, и пикап, совершив свой последний жалкий пируэт, накренился и окончательно увяз.       — Беги! — приказ Эммета прозвучал сквозь нарастающий в моих ушах туман паники. Где-то позади, на трассе, уже завыла сирена. Коп среагировал. На наше счастье, его человеческие рефлексы были куда медленнее вампирских.       Дверь с трудом поддалась моим онемевшим, «негнущимся» пальцам. Я вывалилась наружу, и мои тряпичные кеды мгновенно утонули в ледяной, липкой грязи. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, будто земля не хотела меня отпускать. Мысль была только одна: не упасть. Если упаду сейчас, с таким грузом страха и усталости, я не поднимусь. Поэтому я просто бежала. Изо всех сил, на которые была способна эта странная, полувампирская оболочка. Быстрее любого человека, но, как мне казалось, мучительно медленно для того, чтобы спастись.       В лес я ворвалась, уже почти не видя ничего перед собой. И, запнувшись о скрытую под листьями корягу, рухнула ничком на влажную, пахнущую прелой листвой землю. Силы окончательно покинули меня. А вместе с ними прорвалась и плотина, сдерживавшая все эти дни. Я разрыдалась тихо, безнадежно, исступленно, выпуская наружу клубок страха, ярости, отчаяния и вины, копившийся с самого первого дня в Форксе.       Не знаю, сколько я пролежала так — минуту, час? Время потеряло смысл. Но потом сильные, уверенные руки подхватили меня под мышки, поставили на ноги и хорошенько встряхнули, выводя из ступора.       — Тш… Беллс, не плачь, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий и успокаивающий. — Все будет нормально. Никто тебя не тронет. Соберись, ты же сильная девочка!       Я вытерла лицо ладонью, размазывая по щекам слезы, сопли и прилипшую грязь. Его слова не утешали, но заставляли взять себя в руки. Выбора не было.       — Нам надо идти. Оставаться тут опасно. Они найдут машину и начнут прочесывать лес. Он нас не видел, но лучше лишний раз не мозолить глаза стражам порядка.       Мы двинулись дальше, вглубь чащи. Шли, пока солнце не начало клониться к горизонту, окрашивая верхушки сосен в кроваво-алый цвет. Его лучи, пробиваясь сквозь редкие ветви, отражались миллионами болезненных бликов на мраморной коже Эммета. Я настолько привыкла к этому сверхъестественному сиянию, что уже перестала его замечать.       — Ночевать в лесу нельзя, — нарушил тишину Эммет, ловя меня за руку, когда я в очередной раз едва не кувыркнулась, запнувшись о невидимый корень. Моя прежняя, человеческая близорукость никуда не делась, а координация в полумраке леса оставляла желать лучшего. — Ты замёрзнешь. Сейчас совсем не лето, а из меня… некудышняя грелка, — он хмыкнул, но в его шутке не было веселья.       Его пальцы, обхватившие моё запястье, были холодными, как лёд. По телу пробежала судорога озноба. И хотя в последнее время я была не слишком притязательна в выборе апартаментов, спала в машине, в заброшенных сараях и старых мотелях, ночевать под открытым небом в конце октября, в промозглой сырости, не хотелось категорически. Это была не капризность, а рациональное опасение, что я все еще не защищена от простой простуды или переохлаждения.       — Тут неподалеку должна быть деревушка, — Эммет указал подбородком в сторону, куда уходила тропинка. — Там и заночуем.       — Тебе надо поохотиться, — напомнила я, стараясь согреть озябшие ладони в карманах тонкой куртки. Мысль о том, что он голоден, вызывала во мне чувство вины. Это из-за меня Эммет не мог нормально поохотиться.       Мой спутник усмехнулся, и в темноте мелькнули его белоснежные зубы. Прежде чем я успела что-то сказать, он легко, будто пушинку, подхватил меня на руки и в два широких шага перенес через небольшую речушку, больше напоминающую тихо журчащий ручей. Поставив меня на землю, он отряхнул ладони, будто стряхивая невидимую пыль.       — Я не питаюсь кроликами, а отобедать тобой… Сомнительное удовольствие, — заметил вампир, и в его голосе прозвучала знакомая ирония.       Вот оно как! Значит, не все Каллены сходят с ума от моего запаха. Мысль была странно утешительной.       — Значит, я не пахну, как обед? — спросила я, поправляя сбившуюся одежду и пытаясь скрыть дрожь в коленях от неожиданного «забега». — Чем вообще пахнет моя кровь? По сравнению с человеческой.       Он на несколько секунд задумался, его золотистые глаза в полумраке казались темными.       — Трудно объяснить. Цветами, наверное. Чем-то сладким… Но меж тем сразу чувствуешь, что перед тобой не человек. Ты как… Парфюмерная отдушка. Приятная, но несъедобная. — Он вдруг посмотрел на меня с искренним любопытством. — А чем для тебя пахнет кровь? Чистое любопытство.       Я замерла, прислушиваясь к своим ощущениям, пытаясь облечь в слова то, что испытывала сама во время кровавых трапез.       — Солью. И ржавчиной, — ответила я наконец. — Это как пить… Микстуру. Горькую, невкусную. Удовольствия ноль, но потом становится легче. Дышать легче. Думать тоже. Весь твой организм словно оживает после того, как долгое время медленно умирал.       Он кивнул, как будто мое описание что-то подтвердило в его теории, и мы снова пошли, уже почти в полной темноте.       Деревушка оказалась крошечной — две улицы, горстка домов, ни магазина, ни тем более гостиницы. Но мы, как мелкие воришки, нашли то, что искали: пустой дом с незапертой калиткой и верандой. Перспектива переночевать под крышей, в тепле, оказалась сильнее любых предрассудков. Хозяева, судя по застывшему порядку и выключенным приборам, куда-то уехали. Мы не стали включать свет или растапливать камин, лишнее внимание было смерти подобно. Эммет ориентировался в темноте с легкостью призрака. Он бесшумно двигался по дому, искал еду, пока я сидела на кухонном стуле, кутаясь в собственные руки.       Он раздобыл банку ореховой пасты, пару черствых булочек и нашел на задней полке забытый кем-то растворимый кофе. Негусто. Но с утра, с того злосчастного гамбургера, оставленного на обочине, у меня во рту не было ничего. А голодная я становилась не просто слабой — я становилась злой, раздражительной и опасной. Я намазала пасту на булку, запивая это безвкусной коричневой жидкостью. Чувства насыщения не наступило, лишь тупая тяжесть в желудке. Но даже это было лучше, чем ничего.       Потом я нашла ванную. В ней не было окна, и это было маленькой победой. Можно было включить свет, не боясь, что его увидят с улицы. Я заперла дверь, повернула тумблер, и желтоватый свет хлынул с потолка, ослепляя после долгой темноты. Я очень долго стояла под душем. Горячая вода, почти обжигающая, смывала с кожи липкую грязь поля, пот страха, запах чуждого дома. Я закрыла глаза и чувствовала, как струи смывают не только это. Словно вода уносила в сток и накопившееся за день напряжение.       Сегодня нам удалось выкрутиться. Мы проскочили, как тени между пальцами сжимающегося кулака. Но вода, стекающая по телу, не могла смыть главный вопрос, пульсирующий на задворках сознания: кто знает, что будет завтра? Или послезавтра? И хватит ли нам удачи, сил и этой странной, вынужденной связи, чтобы проскочить еще раз?       Вода стекала с мокрых волос тонкими ледяными ручейками по спине, но я не чувствовала холода. Я не отрывала взгляда от своего отражения в большом, тусклом зеркале на противоположной стене. На меня смотрело незнакомое существо. Черты лица были моими — та же форма губ, тот же разрез глаз, — но собранные вместе, они складывались в образ чужой, повзрослевшей и опустошенной женщины. Сколько я не заглядывала в зеркало? Наверное, с тех самых пор, когда сразу после превращения мне было мучительно любопытно разглядеть каждое изменение. Сколько прошло с того дня? Несколько месяцев? Они сжались в тугой клубок боли, страха и бегства. И за это время внутри снова что-то сдвинулось, изменилось неуловимо, но необратимо.       Глаза. Вот что было не так. У восемнадцатилетней девчонки не может быть такого взгляда — плоского, усталого, лишенного любого блеска. Взгляда, который видел слишком много и, кажется, прошел огонь и воду, и не осталось в мире ничего, что могло бы его испугать или удивить. В нем не было ни надежды, ни страха, лишь тяжелая покорность судьбе и где-то в глубине — тлеющие угли ярости.       — Белла, всё в порядке? — голос Эммета прозвучал из-за двери, приглушенный и настороженный.       Я не ответила. Не могла. Я была заперта в этом зеркальном отражении, в тисках вопроса, который висел в воздухе ванной, густой и невыносимый: «Кто и что я такое?». Подростковая угловатость, та самая, что всегда делала меня неуклюжей, исчезла. Ее место заняли плавные, женственные изгибы, которых раньше не было. Белла Свон перестала быть ребенком. Но и женщиной в том смысле, в котором это слово означало зрелость, уверенность, принятие себя, я себя не ощущала. Я была промежуточным звеном. Биологическим курьезом. Я как и Эдвард застыла семнадцатилетней.       Дверь с легким щелчком открылась, и на пороге возник Эммет. Его золотистые глаза мельком встретились с моими в зеркале, а затем широко распахнулись от изумления. Я стояла посреди чужой ванной комнаты в чем мать родила, мокрая и абсолютно неподвижная, не реагируя ни на что.       В следующее мгновение вампир уже был рядом. Одно плавное движение и большое махровое полотенце, пахнущее сыростью и чужим стиральным порошком, наброшено на мои плечи. Он укутал меня с головой, как заворачивают в одеяло перепуганного ребенка, а затем без лишних слов поднял на руки. Я не сопротивлялась, бессильно прижавшись лицом к его широкой, мускулистой груди, не чувствуя ни сердцебиения, ни тепла — только твердый, холодный мрамор под тонкой тканью рубашки.       В спальне Эммет так же аккуратно опустил меня на огромную, промозглую кровать и накрыл тяжелым одеялом, заботливо подоткнув края. Его движения были осторожными, будто мужчина боялся, что я хрустальная ваза, готовая рассыпаться на тысячи осколков от любого неловкого прикосновения.       — Тебе надо отдохнуть. Ты устала, поспи немного, — его голос прозвучал приглушенно. — Я буду внизу.       — Нет, — хрипло вырвалось у меня, и моя рука сама потянулась вперед, цепко хватая его за запястье. — Не уходи.       Я притянула его к себе. Он позволил.       В спальне пахло сыростью и пылью. Помещение не топили несколько дней, и холод проникал сквозь стены. С окна сквозило, а на стене монотонно, гипнотизирующе тикали чужие часы, отсчитывая секунды нашей украденной передышки. Простыни, хоть и чистые, все еще хранили слабый, въевшийся запах чужих тел, чужих жизней. Но мне было наплевать, кто спал на них до нас. Вся моя жизнь теперь состояла из чужих пространств, чужих вещей и чужой крови.       — Белла, ты как… — начал Эммет, но я не дала договорить.       — Существо, — перебила я, глядя в потолок, — доставляющее катастрофическое количество неприятностей всем, кто оказывается рядом.       — Ребенок, — поправил он тихо, и в его голосе не было ни снисхождения, только констатация факта. Он покачал головой, а затем, с какой-то обреченной решимостью, стащил с себя грязную, пропахшую дымом и полевой грязью одежду и лег рядом. Матрас жалобно прогнулся под его весом.       Как только его тело оказалось рядом, меня обдало волной холода. Ирония не ускользала от меня: имея температуру тела чуть ниже нормы, я, как рептилия, инстинктивно тянулась ко всему теплому и солнечному. А у вампиров не было собственного тепла вовсе. Они были как прекрасные, ожившие статуи. Но с другой стороны, мне было невыносимо находиться рядом с обычными людьми. Я знала, что в любой момент, в припадке голода или ярости, могла перерезать чье-то пульсирующее горло. Мысль о том, чтобы пить кровь из открытой раны, когда-то вызывала у меня рвотный спазм. Теперь же я слышала, как кровь медленно бежит по их венам, как ритмично, навязчиво бьются их сердца, как учащается их пульс, когда им страшно. И это, черт возьми, это не могло не заводить! Это заводило ту темную, голодную часть меня, которую я так боялась отпустить на волю. Теперь я как никто понимала Джеймса.       Я повернула голову и уткнулась лицом в его холодное плечо, закрыв глаза.       «Кого я могу родить и воспитать, — пронеслась в голове ледяная, ясная мысль, — когда сама являюсь бездомным чудовищем, идущим на поводу зова крови?»       Ответа не было. Была только тишина, холод его кожи и тиканье чужих часов, отсчитывающих время до следующей катастрофы.       Его рука — широкая, тяжелая, с пальцами, которые могли сломать сталь, — легла поверх моей на животе, где уже теплилась новая, чужая жизнь.       — Ты слышишь его сердце? — прошептала я, не глядя на него.       Эммет не ответил, только сильнее прижал ладонь к моему животу, будто пытаясь уловить сквозь плоть и кожу сердечный ритм.       — Оно такое же сильное, как и твое, — наконец сказал он, и его голос прозвучал глухо, почти благоговейно. — Прислушайся, и ты услышишь его тоже. Это, наверное, самое большое чудо на свете.       После случая в лесу, когда мы сбежали от Калленов, он ни разу не позволил себе дотронуться до меня. Не так. Много ночей подряд в машинах, на съемных квартирах, в лесу мы существовали в шаге друг от друга, но между нами всегда была невидимая, ледяная стена. Эммет заботился обо мне. Оберегал. Заметал следы моих преступлений, вытирая кровь с моих рук с видом усталого санитара. Иногда, когда я выходила из себя и начинала крушить что-то в очередном убогом мотеле, он даже беззлобно смеялся коротко, как над проделками щенка. Для Эммета я была младшей несмышленой сестрой. И ничего более. Это раньше не задевало во мне ровно ничего, потому что иначе и быть не могло. Но теперь… Теперь я была матерью его ребенка. Эти два статуса — сестра и та, что вынашивает его плоть и кровь, — не могли ужиться в одном человеке. Мы были любовниками. Пусть один раз. Пусть без страсти, по расчету, от отчаяния. Но это случилось и имело последствия.       — Ты совсем ничего не чувствуешь, Беллс? — его вопрос повис в промозглом воздухе спальни, нарушая тишину.       Я отвернулась и уставилась в потолок, покрытый паутиной трещин. То, что я лежала рядом с ним в чем мать родила, прикрытая лишь одеялом, а на нем было лишь белье, не вызывало ни капли смущения. Стеснение отпало само собой за эти недели выживания. А было ли оно у меня вообще? Джеймс постарался избавить меня от этого чувства навечно. Если сложить все время, то наши скитания с Эмметом уже длились дольше, чем часы, проведенные с Джеймсом в лесу. И уж точно дольше, чем вся моя «романтика» с Эдвардом, состоявшая из встреч в школе и нескольких жалких, провальных свиданий.       — Не знаю, — честно ответила я. — Еще вчера я была школьницей. Дети, беременность… Это не входило в мои планы. Эта сторона жизни для меня всегда была закрытой. Даже когда я была человеком. А сейчас… Мы без крыши над головой. Нас преследуют. Почему ты до сих пор не вернулся домой, Эммет? К жене и семье? Это было бы проще.       Он негромко рассмеялся, но звук, казалось, заставил задрожать стены старого дома. Его пальцы, холодные и осторожные, откинули прядь влажных волос с моей щеки. — Ты без меня пропадешь, Беллс.       — Пропаду, — без колебаний согласилась я. Это была чистая правда. Я чувствовала себя младенцем, делающим первые шаги в огромном, враждебном мире. Если бы не он, меня давно бы поймала полиция. Или, что страшнее, нашли бы ученые, чтобы разрезать на части, как не изученное наукой существо. Отличная перспектива.       — Значит, я тебя не брошу. И никому не позволю обидеть.       — И надо тебе со мной возиться? — фыркнула я, непроизвольно положив подбородок на его холодную, твердую как камень грудь. — А что будет, когда он родится? Заберешь его и вернешься к Розали? Заживете счастливой семьей втроем? — Я почувствовала, как его тело напряглось. — Почему ты вообще ушел со мной?       Миллионы вопросов роились в голове каждый день, и эта неопределенность душила сильнее любой погони.       — А почему ты ушла? — парировал Эммет, и в его голосе вдруг прозвучала уклончивость, которой я раньше не слышала.       — Это не ответ…       — С тобой весело, — он вдруг рассмеялся по-настоящему, громко, и от смеха, казалось, содрогнулся весь дом. — Ты ежедневно вляпываешься в такую передрягу, что хоть святых выноси. Мне много лет, Белла. Я устал быть вечным школьником. — Он говорил уже серьезнее. — За больше чем полвека мы с Роуз окончили школу раз пять, потом поступали в колледж, потом играли свадьбу, тоже не один раз. Это… Бесконечный, предсказуемый день сурка. А потом появляешься ты. — Он посмотрел на меня, и в его золотых глазах вспыхнул странный, почти восторженный огонек. — И разрываешь этот круг в клочья, обладая удивительным, совершенно уникальным даром привносить в самый спокойный мир абсолютный, сногсшибательный хаос. Это, знаешь ли, бесценно.       В его словах не было насмешки. Было что-то вроде благодарности. Как будто я, со всем своим страхом, кровью и разрушением, дала ему то, чего не могли дать века бессмертной, размеренной жизни — настоящую жизнь. Даже если она была настоящим кошмаром, но нашим кошмаром.       Джеймс когда-то говорил, что вечность может надоесть. Что даже самому красивому закату, самому острому удовольствию приходит конец, когда ты видел его тысячу раз. Монотонная жизнь, подчиненная одним и тем же, выверенным за века правилам, — это тюрьма для таких, как он. И, как я теперь понимала, для таких, как Эммет. Некоторым мужчинам нужно периодически разгонять кровь. Или яд, если быть точной. Я стала для него вакциной от скуки. Вот оно что. Оказывается, даже самая любимая женщина может надоесть, когда вы прожили вместе полвека, играя в одни и те же игры.       Я отчетливо представила ту жизнь, которая могла бы быть моей. Приторно-сладкую, вылизанную до стерильности жизнь с Эдвардом. В ней каждый день был бы похож на предыдущий, словно их штамповали на бледно-розовой бумаге, пахнущей лавандой, совсем как те дешевые, наигранные валентинки, которые я никогда не получала. От любви можно устать. И да, в каком-то извращенном смысле я его понимала. Пока я жила в их стеклянном дворце, Эдвард ходил за мной по пятам, буравя взглядом, полным вечной боли и раскаяния. Тогда это бесило меня до дрожи. Но если бы я сдалась, если бы простила и приняла его обратно… моя жизнь наполнилась бы этими самыми бледно-розовыми красками. И я бы задохнулась.       Школьнице Белле Свон нравилось быть хрустальной вазой — хрупким, бесценным предметом обожания кого-то столь совершенного, как Эдвард. Это были возвышенные, почти святые чувства, начисто лишенные чего-то низменного, плотского, земного. А потом пришел Джеймс. И мир перевернулся с ног на голову. Все моральные устои, все эти розовые замки рухнули под натиском чего-то древнего, дикого и невероятно реального. Я медленно, но верно погрузилась в пучину плотских удовольствий, и все остальное — нежность, романтика, возвышенная любовь — утратило свою силу, поблекло, как выцветшая фотография.       — Эммет? — тихо позвала я в темноту.       — Да?       — Если бы я тебе нравилась… как девушка. Что бы ты делал на месте Эдварда?       Он приподнялся на локте, и его тень накрыла меня целиком, словно незыблемая скала, внезапно сдвинувшаяся с места.       — Ты о чем, Беллс?       — О том, почему все так криво получилось. — Я смотрела куда-то мимо него, в потолок. — Когда мы только начали встречаться… мне казалось, что нельзя кого-то любить сильнее. Что это и есть предел. Потом Джеймс похитил меня, и эта прекрасная, хрустальная иллюзия рассыпалась на сотни острых осколков. — Я сделала паузу, подбирая слова. — Любовью сыт не будешь, Эм. Я творила ужасные вещи. Спала с другим мужчиной. Согласилась помочь ищейке убить твоего брата. А Эдвард… он никак не может принять этих изменений. Он воздвиг образ какой-то непорочной девы на мифический пьедестал и поклоняется ему. Но он же лгун! Нельзя кого-то любить и в то же время мечтать отобедать им. Это не любовь мужчины к женщине. Это… что-то другое.       Я села, инстинктивно прикрываясь одеялом, пытаясь хоть как-то уравнять наши позиции в этой странной, откровенной тьме.       — Ты любила ищейку? — спросил он, и в его голосе не было осуждения, только любопытство.       — Джеймса? Не знаю. Пожалуй, нет. — Я закрыла глаза. — Это… трудно объяснить. Огромный клубок из самых разных, противоречивых эмоций. Страсть. Желание. Зависимость. Даже благодарность. Он полностью перевернул мое мировоззрение. Открыл тьму во мне. Научил получать удовольствие от вещей, о которых я даже думать боялась. Хотела бы я вернуться к нему, если бы была возможность? Ещё вчера — да. А сегодня… не знаю. Слишком большая зависимость от кого-то пугает. Я же для него была вроде комнатной собачки, которую сначала выдрессировал, поиграл, а потом… выставил за дверь. Виктория сказала, что я напоминала ему его жену.       — Жену? — переспросил Эммет, и в его голосе впервые прозвучало удивление.       — Да. Когда Джеймс был человеком, он её сильно любил. И после превращения тоже. Но жажда… жажда оказалась сильнее. — Я вздохнула. — Может, теперь они вместе. Эм… скажи. Когда-нибудь я встречу мужчину, который будет любить меня просто так? Не как идеал, не как добычу… а просто как женщину. Со всеми трещинами, грязью и… недостатками?       Он улыбнулся. В полумраке я разглядела, что улыбка у него добрая, и на щеках проступили ямочки. Может, будь он человеком, да и я тоже, встреться мы в другом месте, в другое время… Но мы были те, кто мы есть. Здесь и сейчас.       — Обязательно встретишь, — сказал Эммет тихо, но с такой уверенностью, что мне на мгновение захотелось в это поверить. — А теперь спи. Ты устала. Вам с ребенком нужен отдых.       Он был прав. Я устала чудовищно, изматывалась с каждым днём всё сильнее, хотя раньше не замечала. В организме шли новые, неведомые изменения, требовавшие всех моих скудных физических и моральных сил.       — Посиди со мной еще чуть-чуть… — попросила я, и в голосе моём прозвучала та самая детская беспомощность, которую я так ненавидела.       Он кивнул и снова лёг рядом. Я устроилась в его стальных, неподвижных объятьях, чувствуя, как прохладная ладонь лежит тяжёлым, но успокаивающим грузом на моём животе. И медленно, очень медленно начала погружаться в пучину сна. Сна без кошмаров. Без сновидений. Только густая, чёрная, блаженная пустота забытья. И в этом забытьи, в этом холодном убежище на краю пропасти, было единственное, что походило на покой.