В туманах далёких созвездий

      — Истеричная сука! — взрывается Астарот, когда бутылка Шардоне летит в него со скоростью пули.       — Только попробуй протянуть ко мне свои грязные лапы, — с прищуром говорит Махаллат, беря следующую бутылку в руки. — Я тебе все кости переломаю.       — Любимая...       Бутылка летит в его голову, а Астарот не уворачивается. Да, эта сука убивает его каждый день, каждый день он оживает.       — Ничтожество, — она вспарывает осколком его глотку и отрезает язык. — Просто заткнись. Заткнись. Заткнись! ///       — Сегодня ты убьёшь меня?       Астарот лежит на кровати, массируя пальцами виски.       — А ты хочешь?       Махаллат ходит голая по спальне туда-сюда, то и дело бросая в сторону мужа недовольные взгляды.       — Нет.       В следующий момент она останавливается и видит, что Астарот, правда, не желает её бесить, от этого злость разливается по её телу со скоростью звука.       Она берёт нож для масла (не самый острый) и крутит его в руках.       — Почему?       — Это обременительно, знаешь ли.       Астарот укрывается одеялом и отворачивается от неё. Ножом она вспарывает себе вены в ответ на его слова. И медленно оседает на пол.       — Это спорт такой? — он говорит почти без интереса.       — Это протест. ///       Теперь каждый день кто-то из них умирает обязательно. Махаллат нравится убивать его. Ей, в принципе, нравится отнимать жизни, но человеческие она не трогает, а вот жизнь Астарота пробует на вкус с завидной регулярностью.       Ему даже нравится ощущать, как она поглощает его существование. Хотя бы так.       Демон о любви не мечтал, но оно как-то так сбылось. Он влюбился в дочь друга без памяти, а когда схватил генерала Третьего Ангельского, Сатана вдруг спросил, чего же он хочет. Вот Астарот и ляпнул, не подумав.       — Хочу твою дочь, Махаллат. Не надо мне ни замка, ни земель. Отдай её в жёны.       Отдал, не спрашивая у Махаллат, хочет ли она. Да и сам Астарот не спросил. Вот теперь расхлёбывает. Какая сотня лет уже пошла? Тысячелетие? Вечность.       Она так ему и сказала в ту ночь:       — Ты будешь страдать вечность.       А он ответил:       — С тобой. ///       Заниматься сексом с ней было чертовски приятно и опасно. Опасно в том смысле, что ничто не предвещает беды, пока она не наступает в самый неожиданный момент. А приятно... часто, чаще, чем обычно, он был сверху. А сверху такое ощущение, что ею владеешь, ясно?       Можно поцеловать, можно придавить, можно заломить руки, перевернуть на спину, можно трахать до посинения и сломанной мебели.       Махаллат нежности не любила. Астарот старался нежностями её не баловать.       Шлепки, удары, укусы. Боль и борьба.       Однажды она ему перерезала горло, когда демон кончал в неё. Было весело.       С Махаллат весело всегда. ///       Астарот краснеет, даже когда Махаллат берёт его за руку. Не часто берёт. Он бы даже сказал, что чрезвычайно редко. А когда целует его в щёку, ещё реже, он покрывается испариной. Это бывает только на людях.       Любая нежность воспринимается им с трепетом. Любая колкость — проявлением её любви. У Астарота вообще понимание любви искажено, как в кривом зеркале. Люцифер пытался им помочь, но всё без толку.       У них родился сын, но ничего не изменилось. Ребёнок вырос испуганным малым, которого, когда демонёнку исполнилось десять, забрал дедушка к себе. Махаллат и Астарот кипели в своих страстях, пока вокруг них всё горело в адском пламени.       Неопытный бывший серафим, опытная, но злая дочь и жена Люцифера. Из них вышла пара, над которой либо умилялись, либо подтрунивали. Последнее чаще. Махаллат говорила, что это личный позор Астарота.       Она его не любила ни капли. Она его ненавидела и даже не терпела, но была с ним, потому что отец ей приказал. Но Астарот видел в ней любовь, а это пугало ни на шутку. ///       Верность они друг другу не хранили. В Аду нет понятия верности.       У Астарота были другие женщины. У Махаллат Люцифер. Недолго, нечасто, болезненно. Вечность без него, когда Люцифер сослал дочь и её мужа, оказалась смертельной.       Больше двух тысяч лет на земле. Жизнь из срывов, злости, ненависти, отчаянья, уныния, ревности. Жизнь, в которой свету места не нашлось.       А ещё боль. Сын Люцифера и Махаллат оказался на дне моря и никто его достать не мог. Каждый день она причитала, глядя в одну точку: прости, прости, прости.       Прощения не нашлось.       Астарот её любил, но помочь не мог. Только разве что быть в её руках безвольной тряпичной куклой. Да и она его не подпускала к себе так близко. Астарот завидовал своему другу. ///       Их жизнь стала иллюстрацией уныния. В этом они были похожи.       — Моя мать мечтает о смерти, а я хочу лишь её место. Почему мне она его не отдаёт?       — Потому что твой отец посадил её на трон и сделал своей королевой.       — Она его не достойна.       — Его не достойна и ты. ///       Махаллат раздражает почти всё в Астароте.       Ухмылка, полуулыбка, улыбка, смешок, смех, хохот. Раздражает почти всё. Движения рук, сами руки, вены на руках, пальцы, шершавая кожа ладони, ногтевые пластины. Её раздражает даже запах. Его запах. Даже голос. Его голос. Даже золотисто-русые волосы, с которыми он играет своими пальцами. Пряди, которые задумчиво накручивает на пальцы. Полные бледные губы, что прикусывает нарочито пошло.       Астарот опускает веки. Астарот не смотрит на неё. Он о чём-то думает, о ком-то мечтает. Махаллат это не нравится.       Астарот сильный, она это знает. Астарот смелый, и ей это известно. Астарот дурак — об этом она ему сообщает ежедневно.       Махаллат хватает его за руку однажды, оставляя подле себя. И Астарот послушно остаётся. Махаллат хватает его за волосы, заставляет упасть его на колени — он падает.       А ещё Астарот построил замок в Альпах. А в каждом зале, к удивлению, стоят музыкальные шкатулки. Он, как ребёнок, засыпает под Бетховена и плачет, как истинный бывший житель Небес, под Ave Maria Шуберта. Махаллат его сентиментальность не понимает. Ей его чувства не знакомы. И дело не в её душе, скорее, в том, что Небес она никогда не видела, поэтому плакать ей не по чем.       Астарот называет её Беллой, как какую-нибудь итальянку. Своей красавицей, когда она в особенно хорошем настроении. Она фыркает, но снисходительно позволяет, хотя это порядком раздражает. Махаллат предпочитает своё настоящее имя.       Он часто обращается в змею, увивает её ноги, ползёт за ней следом, хищно оглядываясь вокруг. Махаллат к этому привыкла. Астарот дарит ей дорогие подарки и ненужные безделушки — Махаллат ими пользуется — он счастлив. Однажды он принёс ей корону, не диадему, а увесистую, большую корону, которую держать тяжело. Это был лучший подарок.       Худший же — нелепое стихотворение среди ночи. Это был первый год, кажется, даже первое лето. У Астарота был порыв от чистого сердца, у Махаллат началась изжога от его завываний. Теперь обходятся без стихов и порывов, только материальное и телесное, без всяких полётов и дум.       Иногда Махаллат представляет, что она фарфоровая кукла, что стоит на витрине магазина. У неё есть игрушечный домик из папье-маше, платья из шёлка, украшения из хрусталя, несметное количество шляп со страусовыми, павлиньими, лебяжьими и, Бог его знает, какими ещё перьями, шубами и мантиями из горностая, животными, что сшиты из кожи да меха. И всё это великолепие чьё-то — не её.       Когда он говорит, что она его красавица, Белла, Махаллат передёргивает, ужасает то, что она слышит. Не его, не его, не его.       Ни красавица, ни кукла.       Астарот пьёт чай в своём замке в Альпах и смотрит задумчиво вдаль. Махаллат сжимает нож за спиной. Ей хочется перестать быть куклой, хотя бы в своей голове.