В туманах далёких созвездий

      Я его любила.       Наверное, говорила так, если не каждая, то хотя бы вторая или третья.       Я его любила.       И в этом больше счастья, чем страданий.       Я не из тех, кто верит, что всё было предначертано, но так приятно думать о наших отношениях именно так. Сейчас я очень часто возвращаюсь в наши с ним общие воспоминания и живу в них часами, сутками напролёт. Пусть Астарота это бесит, мне всё равно нравится его выводить из себя. Я знаю, знаю, знаю, что он знает, что я вижу, и что в этих счастливых моментах его совсем-совсем-совсем нет.

***

      У дьявола взгляд озорного мальчишки. И я не могу ему сопротивляться.       — Почему, — спрашиваю, — ты с мамой развивал эти ваши романтические отношения?       — Я не начинал, — он бросает камень в озеро, пуская круги по воде. — Её тело умерло, а я решил о ней заботиться. Кроме меня и Уфира, у Лилит никого не было. Да и я её первый нашёл, понимаешь?       — А романтика?       — Я тогда не знал об этом слове ничего, Махаллат.       — Совсем ничего?       — И о том, что такое любить, тоже не знал.       Бросаю камешек, стараясь обогнать отца и сделать больше кругов на воде. Не выходит.       — А так бывает?       — Да, ангелы об этом совсем ничего не знают. А люди тогда только появились. Мы были первыми душами, которые столкнулись с этими чувствами. Знаешь, я был тем существом, которое не знало, что такое боль или нежность, которое абсолютно всё испытывало впервые.       — И не только же ты был таким?       — Конечно, не только я. Все демоны перешли через это.       — Но мама же не демон?       — Не демон, нечистый дух. Разница несущественная, но всё же она стала проводником в мире этих ощущений.       — И только потому, что мама была первой, — я хмыкаю и бросаю зло камень, — ты её любишь?       Он молчит, но потом серьёзно, хоть и односложно, отвечает:       — Нет.       В соснах гуляет весенний ветерок, крыши Пандемониума подсвечиваются алым. Я смотрю в его лицо, всё ещё юное, мальчишеское, и не скажешь, что ему пошло уже второе тысячелетие, а мне исполнилось недавно какие-то смешные двести лет.       — А я родилась не сразу, да?       — У нас были тяжёлые времена, понимаешь?       — А, это ты так называешь совращение Адама и Евы?       — Искушение, Махаллат.       Он посмеивается и гладит меня по голове, запуская пальцы в мои волосы.       — Ой, большая ли разница? — голос у меня слегка дрожит, ветер касается разгорячённой кожи, остужая.       — Разница, я бы сказал, существенная. Я бы не смог их совратить, будучи сам девственником.       И я не выдерживаю, склоняюсь в три погибели и смеюсь так, как, наверное, ещё ни разу от его шуток.       — А ты знал, что говорят, будто ты самое красивое и возлюбленное дитя Бога? — я всё ещё смеюсь, но уже более спокойно, без истерики.       Если бы демоны знали, что Люцифер умеет заливаться краской, как самая невинная девочка в мире, они бы умерли от смеха, прямо как я.       — Это неправда, — отец закрывает лицо ладонями, скрывая своё стеснение.       Он жутко милый. Он очень-очень милый, и сейчас я умираю не только от смеха, но ещё и от его реакции на мои слова.       — Для меня правда, — говорю без стеснения, поднимаюсь и подхожу к нему, обнимая его из-за спины, как иногда делает мама.       Я ощущаю волну дрожи, что проходит по его телу. И когда касаюсь его губами меж лопаток, думаю, что моё сердце больше никогда-никогда не забьётся вновь.       Впервые я веду себя так открыто и нагло. Возможно, потому что мама уехала. Возможно, потому что мы стали с Люцифером ещё ближе. Может быть, потому что он тоскует по ней и его разрывает на части горе, но лишь со мной, только со мной он такой настоящий, такой живой и правильный.       Весь правильный, в отличии от меня.       Всё-таки я родилась демоном, а не стала им.       И хоть в Аду никто не осуждает такие отношения между родственниками, а ведь, по большому счёту, здесь все падшие ангелы были друг другу одной семьёй, всё-таки меня гложет это ощущение, привкус запретного плода, который я не вкушала, ведь была не Адамом и Евой, не человеком и даже не отцом.       А он был в моих руках трепещущей птицей, живой и тёплой, рвущейся куда-то. От меня. От моих касаний. И я знаю, знаю, что его тоже обжигает этот вкус запретного плода. Это сладострастие, разрывающее не только мне одной глотку.       — Никто не увидит, — говорю я быстро, — никто не узнает, — пока он не одумался, пока не оттолкнул, не выпорхнул, как делал это каждый раз.       В моих движениях нет стыда, но и в лицо я ему не смотрю, только касаюсь его горячей, даже через плотную ткань рубахи, спины щекой, только выправляю ткань из-под его ремня, туго затянутого, грубого, тяжёлого. И запускаю руки под ткань. Ладонями ласкаю его кожу — бархатную, нежную, мягкую.       Он пахнет солнечными лучами. Он пахнет утренней росой. И его запах мой самый любимый.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не останавливай меня.       У него затвердели соски, став плотными горошенками. И жилка на шее забилась у него лихорадочно быстро. И глаза он зажмурил, весь раскраснелся.       — Дитя… что ты творишь… со мной.       Лишь трогаю, только трогаю. Тебя. Разве мне нельзя? Почему мне нельзя?       Я встаю на цыпочки и еле достаю до его затылка губами, но целую его в чёрные, как смоль, кудрявые волосы. Зарываюсь в них лицом и стою так мгновения, ради которых мне и умереть не жаль.

***

      Когда я просыпаюсь, Астарот смотрит на меня. И я отвечаю ему прямым взглядом. Мы молча придвигаемся к друг другу. И если бы не он, я бы давно растворилась в воздухе, будто меня никогда и не было. Но я никогда ему в этом не признаюсь.       Я целую его первой. Не робко, не нежно, а яростно и грубо, как обычно хватая его за светлые локоны, не такие, как у отца, и натягивая их до болезненного полувсхлипа-полушипения.       Не церемонюсь с нашей одеждой. Я разрываю свою сорочку, разрываю и его рубашку с брюками. Он стонет, кусает мои пальцы, когда сажусь сверху на его член и грубо двигаюсь на нём, не давая ему ни секунды на одобрение или отказ.       Это не насилие. Это не боль. Это не злоба.       Я лишь беру то, что мне принадлежит по праву.       Я бы сказала, что это похоть, но на деле всё немного по-другому. Это наказание. Моё мне. Не наказание отца, не наказание матери. Лишь моё, лишь мне.       Он смотрит на меня так, будто совершенно запутался, будто потерялся, будто не знает, кто мы и что мы чувствуем. И ему, наверное, хорошо.       Астарот мне не помогает, лишь смотрит на меня умоляюще, как щенок на хозяйку. И мне это не нравится. В нём я вижу себя. Вижу так отчётливо, что мне становится дурно, когда его накрывает оргазм.       Астарот скулит, стискивает в кулаках простынь и плачет.       И я плачу вместе с ним.