В туманах далёких созвездий

Пристрели меня, как блудного пса. Я в своей любви готов идти до конца: Бей меня по морде до потери лица, Я бродяжничать устал. А за это я всего лишь прошу: Выключить хоть ненадолго яростный шум, Я по дивным песням соловьёв нахожу Сердцу близкие места.

      — Я люблю тебя, — говорит Махаллат неуверенно и неслышно.       Я добиваюсь этого признания. Нужно ли оно мне? Важно ли для меня? Кривлю губы в злорадной усмешке и смотрю на неё исподлобья.       — Ты что-то сказала. Я не расслышал, — поддаюсь вперёд, протягивая к ней руку, увитую золотым браслетом. — Повтори.       Она краснеет, но её напряжение проходит. Тяжело вздыхая, она поднимает на меня тёмно-карие, почти чёрные глаза, и говорит чуть громче, произнося слова сквозь зубы.       — Я люблю тебя.       — Да что ты? — поднимаюсь со своего трона, глажу её ладонью по макушке, будто собачку, выполнившую приказ. — И давно? Насколько сильно? Прямо-таки любишь? А чем докажешь? Твои слова — пустое сотрясение воздуха.       Махаллат болезненно морщится.       — Слушай, — её слов хватает ненадолго, потому что я заставляю Махаллат замолчать, щёлкая по носу.       — И не подумаю.       — Астарот, — голос звучит предупреждающе-раздражённо, — скажи, — с каждым словом ощущается всё большее отчаянье, — чего ты хочешь?       — Люби меня, — беру в руки хрустальный бокал и крепко сжимаю его, от чего хрусталь трещит. — По-настоящему.       — И ты отпустишь моего сына?       — Ты сначала полюби меня, — позволяю себе немного снисхождения в голосе, — а потом посмотрим.       Она напрягается. Правильно, у неё нет защиты ни здесь, ни где бы то ни было. Она в тупике. Сатана закован в цепи и заколот клинком прямо в сердце. Он её ни за что не услышит. Их сын… Что ж, он в подземельях рядышком с отцом. Лилит давно не хочет видеть свою обезумевшую дочь. Кому она нужна?       Скалюсь.       Это всё плоды моей непомерной жадности.       На столе лежит золотой ошейник. Бросаю его ей на пол.       — Надевай.       Когда-нибудь я себя за это возненавижу, но это будет в далёком и неинтересном мне будущем.       — Ты не будешь моей женой, если сама этого не захочешь, но моей рабыней станешь. Правда?       Безумная королева Ада поднимает с пола ошейник и подносит его к своей шее. Не могу налюбоваться на то, как она своими дрожащими пальцами застёгивает его на себе, чуть ли не душа себя собственными руками. На её глазах выступают слёзы, и мне её искренне жаль.       Но жадность в моей крови бурлит всё сильнее.       — Поднимайся, дорогуша. Иди ко мне.       Она встаёт на ватные ноги и идёт ко мне. В её глазах пустота. Развожу руки и, когда она подходит ко мне почти вплотную, притягиваю её к себе, широко гладя по спине и согревая её ледяную кожу своим жаром.       — Я не кусаюсь. Ты знаешь, что я не чудовище.       Ощущаю, как она вздрагивает от мои слов всем телом.       — Астарот, помнишь, на том балу я сказала тебе, что ты очень сильно похож на ангела? Больше, чем все остальные, кроме моего отца? Что ты мне его напоминаешь? — её пульс учащается, дыхание сбивается, а зрачки сначала расширяются, а потом резко сужаются. — Помнишь?       — Да.       — Забудь. Ты не ангел, — её голос опускается до шёпота, которым она опаляет моё ухо, — ты — монстр, достойный своего имени.       — В конце концов, — пожимаю плечами, крепче стискивая её в своих руках и отрывая от пола, — я не просто так был сброшен с Небес.       — Я тебя никогда не прощу, — она сжимается сильнее, когда я опускаю её на стол. — Никогда.       — Я не прошу прощения, любимая. Я умоляю, — разрываю её бархатное платье, — Махаллат, — жадно смотрю ей в глаза, когда разрываю бельё и стягиваю с неё все тряпки, — люби меня.