В туманах далёких созвездий

      Ей не впервой пить яд вместо вина.       Яд действует медленно, растекается по её телу, обвивает предсмертной лаской. Умирать всегда приятно. Смерть сродни нежному сну.       — Астарот, посмотри на меня.       На его голове венец из золотых лоз. Он почти воплощение Диониса из греческой мифологии, разве только внешне вылитый Аполлон. В тронном зале, лёжа на мраморной ступеньке, она смотрит на него. Золото ему к лицу.       Её тело в изодранной одежде, ступни в грязи, сперма прилипла к ягодицам, смешанная с кровью. Он брал её силой, разрывал изнутри. Этот кровожадный бог с Олимпа.       Умирать было намного приятнее. Справедливее даже.       — А чего ты хотела? — спрашивает он надменно. — Что тебя, братоубийцу, будет ожидать? Ты помнишь, как убила родного брата, первенца Люцифера и Лилит?       Конечно, помнит. Как такое забудешь?       Сатана был голоден. Сатана хотел убивать. Ему не нужен был сын на его троне, даже в мыслях соперник за право владение Адом. Брата она заманила в тронный зал и на этих ступенях его поглотил Сатана. Кровь, плоть, душу.       У него выросли массивные рога и открылся третий глаз на лбу. Хоронить брата не пришлось — ничего, даже волоска, не осталось.       Жалела она? Раскаивалась? Демоны не знают этих слов. А Махаллат демон по рождению, поэтому в ней нет ничего человеческого или даже ангельского.       — Крови на твоих руках больше, чем на всех, кто живёт в Аду.       — И что? — она гортанно смеётся. — Разве ты так же не поступаешь? — будто в ответ у Астарота золотистые глаза становятся багровыми, он облизывает вмиг пересохшие губы. — Ты бы меня поглотил целиком, но боишься потерять. Что такое моя кровь? Жидкость, циркулирующая в теле. Что такое моё тело? Оно помогает мне жить. Что такое моя душа? Она и есть истинная я. Попробуешь её и остановиться не сможешь. Исчезну я, а ты продолжишь существовать, теряя свой серафимовский облик всё быстрее, превращаясь в очередную змею, коих в Аду предостаточно. И так забвение настанет для меня, а тебе оно будет сущей бесконечной пыткой и страхом, что однажды придёт очередной архангел с войском и уничтожит тебя, а вместе с тобой и весь этот мир, которым ты так дорожишь. Моя жизнь закончилась, когда я потеряла мужа и сына. Твоя же — вечное проклятье.       Будто бы это кровожадное существо не знает правду, не осознаёт её. Будто думает, что он — исключение, единственно возможное во всех мирах.       — Заткнись, — говорит он тихо, но требовательно.       Она заглядывает в его багровые глаза и произносит только правду, о которой тот слышать не желает:       — Я умру, завершу своё существование так или иначе, не важно будет ли это дело твоих клыков, руки отца или его возлюбленной. Возможно, меня разрушит твой Отец, но меня любили. Меня любили. Тебя же никто никогда не любил. И жадность твоя только от этого, Астарот. Тебя никто не любил, даже твой брат, даже твой Отец. Ты — никчёмный… никчёмный. Ты — грязь.       Он встаёт с трона, спускается вниз, наступает на её голову ногой, с силой вдавливая в мрамор.       — Ничтожество, — хрипит Махаллат, глядя в сторону двери, — возомнившее… себя…       Трещат кости, кровь стекает по ступеням вниз, пачкает его ноги, белоснежную одежду, мажет дрожащие руки умирающего тела.       — Когда очнёшься, я напомню тебе, кто твой повелитель.

***

      Теперь он здесь, рядом. Лежит с ней на одной кровати под тяжёлым балдахином. Хватит немного, совсем чуть-чуть, шевельнуть мизинцем, чтобы коснуться его кисти, задеть её.       Астарот спит безмятежно и ненавистно. Спит, как подобает Владыке Преисподней, крепко и сладко. На его губах лёгкая и ничем не обременённая улыбка. На его пальце — перстень, из-за которого она не может его уничтожить.       Теперь он здесь, рядом каждую ночь. Раньше он так часто с ней не бывал. Видеть его ей неприятно, дышать с ним одним воздухом трудно, лежать под одним одеялом противно. Когда он просыпается, а Астарот просыпается за ночь часто, он всегда смотрит на Махаллат, вглядывается в её лицо и касается длинными пальцами щеки, губ, подбородка, шеи, ключиц.       Астарот её любит — так подумает каждый, увидев это. Это не так — он от неё зависим, ею одержим. Одержим так, что готов её поглотить целиком — выпить кровь, сожрать мясо, сделать из костей меч, а из волос подушку. Он готов заключить её душу в сосуд — прозрачный, но самый крепкий в мире, и любоваться, любоваться, любоваться ею до скончания времён.       Теперь он здесь, рядом каждую ночь, и она видит его жадность. Непомерную, невыносимую, жуткую. Ему недостаточно её целиком и полностью. Не достаточно её поглотить, иметь как вещь, любоваться и питаться её кровью. Это не конец его жадности. Он желает больше всего, чтобы она отдала ему чувства добровольно. И делает для этого всё, до чего додумывается. Всё, на что его хватает. А хватает его на многое.       Астарот устраивает балы, маскарады и пиры. Возводит для неё очередной замок, ловит серебристого дракона, который создал когда-то Люцифер. Сражается на турнирах, угождает во всём её матери, дорожит братьями и заваливает её подарками, которым, кажется, нет и никогда не будет числа. Только сдерживать он себя не в силах — потребность в её крови, в ней слишком высока. На уровне воздуха.       Теперь он здесь, рядом каждую ночь, и она видит его жадность, которой нет конца и края. Его укусы всё глубже, из-за них всё тяжелее держать себя в руках. Махаллат неизменно смотрит в сторону, стараясь не опускать голову и стоять на ногах крепко. У неё не получается. Падать легко — ноги не слушаются. Всё чаще она видит далёкое будущее, а в нём дорогая сердцу Люцифера сражается с теми, кто был ему семьёй. Она видит, явственно и резко — как катятся их головы, кровь окропляет золотой песок, окрашивая в багровый, как глаза Астарота. Махаллат страшно.       Астарот видит её предсказания, тонет в них, как в водах океана. В них он — зло. Абсолютное, неоспоримое зло. И ему это не нравится. Он хочет проникнуть в её сердце и разорвать изнутри. Астарот прокусывает свою кисть, вливая кровь в рот Махаллат. Её зрачки расширяются, радужка меняет цвет на золотой с вкраплениями багрового. Она дрожит, сидя на его коленях, и ему нравится — поить её своею кровью, просачиваться в её нутро жадно и упрямо.       Теперь он здесь, рядом постоянно, и, чтобы его коснуться, не нужно шевелить пальцем.       Астарот в ней до конца времён — золотая пыль в багровой крови.