Средневековый роман

Ворота распахнулись с таким жутким скрежетом, словно со времени своего создания засовы не смазывались ни разу, и на него налетели два огромных черных пса с горящими глазами. Из их пастей разило затхлостью и тленом, а с огромных клыков капала слюна. Этьен в ужасе смотрел на порождение преисподней и не мог двинуться с места. Мерзкие твари тяжело дышали и, переступая и скаля зубы готовились к прыжку… Этьен закрыл глаза, готовясь к неизбежному, но вдруг услышал тяжелую поступь человека. Глаза распахнулись сами… Две огромные черные туши истаяли, явив вместо себя ненавистного бриганда с мечом в руке. — Тебя то я и искал, маленький.. Этьен хотел спросить, что тот от него хочет, ведь он сам обещал больше его не трогать, но слова отчего-то не шли с языка. Тем временем этот ухмыльнулся, нехорошо ухмыльнулся… так же, как тогда. А потом глубокие синие глаза превратились в черные провалы и Этьен понял, что ничего не изменилось… — его снова будут брать силой. — Не смей меня трогать! Ты же обещал!.. Но этот словно не услышал, больно толкнул его в грудь, и Этьен, не удержавшись на ногах, начал падать, страшно, спиной вперед, словно в черную бездонную пропасть. — Неееет… — Ваша Милость! Эть… Этьен! Проснись! Проснись, слышишь!.. Этьен распахнул глаза, с ужасом уставившись на нависшего над ним этого. — Я… Ты… — Тебе приснилось… Ты так кричал. Филипп напряженно смотрел на то, как отползает от него в дальний угол кровати покрывшийся испариной юноша, и, перехватив панику в подернутых пеленой слез зеленых глазах, сделал шаг назад. Сердце сжалось. Его по прежнему рассматривали, как абсолютное зло. И вместо того, чтобы прижаться к его груди в поисках защиты, испуганный мальчишка спешил зарыться под одеяло. — Что ты увидел, что тебя так напугало? — А как ты думаешь?.. Это не первый раз с тех пор, как ты появился здесь и все разрушил, — тихо ответил Этьен, пряча глаза. Понимание накрыло Филиппа с головой. Болван… Какой же он болван!.. Потому что думал, что раны уже зажили… Но это были лишь те, что изуродовали тело. А о тех, что осквернили невинную душу, он отчего-то не подумал. Не в силах выносить этот укоризненный больной взгляд, схватив плащ, Филипп поспешил вон из комнаты. Ему нужно было подумать. Как только дверь за этим закрылась, Этьен накрылся одеялом с головой и горестно вздохнул. Что же с ним происходит и почему вернулись детские кошмары, да еще в такой странной форме? Ведь как бы он не обманывался, страха в отношении этого Этьен уже не испытывал. Особенно теперь, когда уже пятый день зависел только от него. Если не считать ежедневной инспекции Мадлон с новой порцией примочек и мазей, и пары раз, когда заходил с хозяйственными вопросами Пьер, этот был единственным, кто находился рядом постоянно. Днями и ночами. Если в первое время Этьен от стыда и неловкости был готов сигануть из окна, то спустя пару дней начал получать удовольствие от своего положения. Было ли это от того, что он впервые почувствовал себя хозяином в собственном замке, или от того, как нежно, — другого слова Этьен просто не находил, — дважды в день в его многострадальную спину (и не только) втиралась противно пахнущая заживляющая мазь. Ради этих трепетных движений — (и как только это получается такими грубыми ладонями?) — Этьен был готов терпеть унизительные туалетные процедуры…Этот сам менял ему простыни и протирал самое стыдное влажной тряпкой… И всё это — без всяческих комментариев, брезгливых кривляний и вздохов. Это Этьен приметил на третий день, когда набрался смелости, открыл глаза и нашел в себе силы наблюдать за озабоченным лицом этого, перевязывающего ему глубокую ссадину на голове. Сначала было действительно страшно до дрожи, особенно в те моменты, когда беспомощно оголялось место пониже спины, ведь несмотря на все клятвы, вожделения никто не отменял, и этот мог забыть о них в момент, когда плоть главенствует над разумом, но позже успокоился и помощь принял. Сильно смущало лишь одно: невозможность обратиться к этому как подобает, по имени… Но и переступить через свою родовую гордость Этьен не мог. Но тот, словно чувствуя эту неловкость, предупреждал каждое желание невольного пленника. Приносил самые любимые блюда, терпеливо, но непреклонно поил настойками Мадлон, и даже тактично отворачивался при неуклюжих попытках облегчиться. Все возможные барьеры между ними, казалось, стерлись, но оставалась одна несокрушимая стена унижения и обиды. Этьен ценил все попытки этого пробиться через неё, но не собирался сдаваться, не почувствовав самого главного — искреннего раскаяния. Да, все поступки этого говорили о том, как он сожалеет. Но разве так сложно попросить прощения словами, глядя прямо в глаза?.. Этьен поёжился. С каждым днем становилось все холоднее и он очень жалел что этот, «чтобы не тревожить ваши раны», переместился с кровати на холодный каменный пол. Этьен, конечно, был далек от мысли, что закаленный в боях воин, привыкший спать на холодной земле, мерзнет ночами, но горячая грелка под боком была бы очень кстати…

***

Спокойно обдумывать наболевшее Филиппу всегда помогало одиночество и тишина. Вот и сейчас он поднялся на крепостную стену замка. С неё открывался отличный вид не только на окрестности, но и на почти законченную оборонительную траншею. Наверху как обычно не было ни души. Укутавшись в плащ и подставив лицо обжигающему северному ветру, Филипп прикрыл глаза. Сколько он сумел испытать за последнюю неделю — и страх возможной потери, и беспомощность ожидания, и болезненную ревность к девчушке-знахарке. Впервые настолько ярко он прочувствовал жгучую злость на себя самого и не менее сильную всепоглощающую нежность, направленную на, как оказалось, совершенно не безразличного ему человека. Филипп чуть не пристрелил эту глупую старую клячу, когда увидел, как вываливается из седла хрупкая фигурка, не совладав с поводьями, и стремительно падает слава богу на сухой валежник. Перехватить испуганное животное не успел ни он, ехавший чуть позади, ни Пьер, отвлекшийся на выскочившую из леса облезлую лису. И сейчас чувством вины, — Филипп был уверен, — мучился не только он один. Юноша так долго не приходил в себя, что Филипп начал подозревать худшее, но когда тот наконец открыл глаза, и, игнорируя боль, снова полоснул его холодным презрительным взглядом, Филиппу впервые захотелось опуститься на колени и поблагодарить Пресвятую деву. А потом начался ад — ведь как еще можно назвать рай, на который ты смотришь со стороны, не смея приблизиться. Видеть совсем рядом эту нежную кожу, эти длинные ресницы, это крепкое тонкое молодое тело с соблазнительными изгибами и не сметь дать воли рукам и губам было мучительно. Помогал держать себя в руках и не уподобляться животному вид жутких черных синяков и кровоточащих ссадин. Сейчас юноше были нужны только попечение и терпеливая забота. Ухаживая за слабым, как кутенок, юношей, Филипп снова вспомнил все те навыки, что однажды приобрел, когда тяжело был ранен Пьер. Возможно, именно в благодарность за спасение жизни, друг теперь так близко к сердцу принимает все, что происходит с Филиппом и дорогими ему людьми. Живот неприятно подвело от голода, но идти ни на кухню, ни в трапезную не хотелось. Сейчас главным было найти нужные слова и наконец произнести их, глядя в недоверчивые лучистые глаза.

***

В дверь осторожно постучали и скоро на пороге возник Пьер с кучей расходных свитков. Этьен закатил глаза. Опять его будут спрашивать про сборы налогов и их траты. Как же он это ненавидел. Можно было послать Пьера к наставнику, но этот мужчина — спокойный и рассудительный, нравился Этьену, и общение с ним было приятным, особенно теперь, когда он вынужден был долго находиться в постели. После пары вопросов, которые обнажили очередные дыры в бюджете и знаниях господина о своей вотчине, Пьер поспешил справиться о здоровье болящего, а, услышав в ответ недовольное: «Я чувствую себя таким беспомощным», вдруг улыбнулся. — Как я вас понимаю, Ваша Милость. — Понимаете? — Ла неж становится невыносимой наседкой, когда важные для него люди находятся в опасности или заболевают. — Так он… так это правда что он ухаживал за вами после ранения? — спросил Этьен, пообещав себе позже обязательно подумать над этим странным «важные люди». — Чистая, Ваша Милость. Даже кормил с ложечки… — И меня… — подтвердил Этьен, отчего-то почувствовав небывалую легкость единения с этим суровым бригандом с добрыми глазами. — Это так… — Приятно? — Унизительно. — Не соглашусь, — возразил Пьер, пряча улыбку. — В том, когда вами дорожат и о вас заботятся, нет ничего унизительного. — Но я же в отличии от вас для него никто. — Вы вправду так думаете?.. В этот момент их беседа была бесцеремонным образом прервана Мадлон, которая принесла очередной горький настой и плошку наваристого бульона. Девушка расположила все принесенное поближе к болящему. — Я думала, что он тут скучает… — От Этьена не укрылось, как странно взглянула на его посетителя Мадлон. — А он прекрасно себя чувствует. — Простите, но у меня было к Его Милости неотложное дело, — проговорил Пьер, подмигнув заулыбавшемуся Этьену.- Я уже ухожу. — А где же твоя нянюшка, Ваша Милость? — Нянюшка?.. Да я. Я сам справлюсь!.. — Ну-ну, — отозвалась Мадлон без малейшего энтузиазма. — Бульон еще горячий, а вот настой можешь пить потихоньку небольшими глотками. — Так невозможно же большими… — скривился Этьен от терпкой горечи. — Иди, у тебя и без меня дел хватает.  — Разрешите мне вас проводить? — подал вдруг голос замерший у двери Пьер. — В коридорах нынче темно. — Если господину управляющему так угодно… — Взбив подушки и пристроив Этьена в удобном положении, Мадлон, повторно выслушав уверения в том, что всё будет съедено и выпито, тоже заторопилась на выход. Проводив взглядом странно притихшую и раскрасневшуюся девушку, Этьен принялся за бульон, радуясь тому, что может без посторонней помощи хотя бы есть. Голова все еще кружилась, но руки действовали исправно.

***

Филипп шел в знакомую уютную спальню как на эшафот: медленно, но неотвратимо. Прокрутив в голове все возможные слова, он не находил единственно верных. Он никогда не умел красиво и витиевато выражаться, да и откуда бы ему, бывшему запуганному полуголодному мальчишке этому научиться, а потом живя с мечом в руке, стало не до расшаркиваний. Но и молчать дальше не хотел. Просто не мог. Зайдя в комнату, Филипп понял, что со своими думами совсем забыл о времени. Обедняя трапеза давно миновала, но, судя по пустой посуде, о ней не забыла Мадлон, и болящий был уже накормлен и напоен настоями, и теперь тихо лежал под одеялом, наверняка притворяясь спящим. Светлые ресницы чуть дрогнули, подтверждая его правоту. — Прости, что задержался, — произнес Филипп ровно. — Тебе ничего не нужно? Мученик на кровати глаза не открыл, но ответил: — Не нужно. Я намного лучше себя чувствую. — Тогда может быть тебе почитать… — Ты отвратительно читаешь. — Прости… — Можешь заняться своими делами, не нужно сидеть около меня и делать вид, что моё самочувствие для тебя важно. — Но мне действительно важно твоё самочувствие. Филипп думал, что ершистый юноша продолжит возражать, но тот неожиданно затих. Посчитав, что судьба даёт ему еще один шанс, Филипп поспешил сказать то, что рвалось из груди: — Я прошу меня простить. За всю боль… Я знаю, что не заслуживаю этого, но все равно скажу. Я очень сожалею о насилии, которое учинил. И если бы… если бы у меня была еще одна возможность узнать тебя… Филипп нервничал, путался, глотал слова и окончания, понимая, что изъясняется, как деревенский дурачок, но ничего не мог с собой поделать. Сказать хотелось так много… но в горле предательски пересохло. Этьен смотрел прямо перед собой и молчал. Мягкие золотистые пряди скрывали тонкий профиль от пытливого просящего взгляда, что его полностью устраивало. В груди сердце билось гулко и часто. Он услышал то самое, что хотел, пусть суховатое и неуклюжее, но искреннее. Но ответить прощением не мог, пока не мог. А еще жутко боялся, что, если сейчас даст слабину, если заглянет в эти яркие синие глаза, то потеряет себя в них, и случится что-то страшное… Филипп же, не дождавшись ответа, собрал всю посуду и грязное бельё и поспешно скрылся от напряженной тишины, ощутимо давящей на плечи.

***

Ночь подкралась неслышно, принеся с собою резкое похолодание и сильный порывистый ветер. Во дворе надрывно завыли собаки, мелко подрагивало пламя свечей, норовя погаснуть. Они не сказали друг другу больше не слова, поужинали без аппетита, переоделись ко сну и, затушив свечи, устроились каждый на своём ложе. Этьен быстро затих, а Филипп продолжал бодрствовать, раздумывая о том, что же опять сделал не так, и как это исправить. Ни одни неприступные крепостные стены никогда не приводили его в такое глухое отчаянье, как хрупкая защита этого юного графа, которого можно оскорбить, раздавить его тонкую белую шейку одной ладонью, но не получить от него ни мольбы, ни вымученной улыбки поверженного узника… ничего кроме презрения. А презрение — это последнее, что бы он хотел увидеть в глазах цвета первой весенней зелени. Очередное завывание за окном вызвало непроизвольную дрожь и Филипп приподнялся над ложем. Ощутимый сквозняк, гулявший по полу, был ему не страшен, а вот хрупкому обитателю кровати мог принести не только лихорадку, но и что-нибудь более опасное. Поэтому Филипп осторожно поднялся и укрыл своим одеялом тоненькую фигурку на краю широкой кровати, а после вернулся на свой рыхлый тюфяк и укрылся собственным плащом. — Филипп. Ла неж решил, что ослышался, и принимает шум разбушевавшейся стихии за желанное несбыточное, но тут же получил ясное подтверждение своего здравомыслия, потому что нетерпеливо-требовательное «Филипп» снова повторилось. Раньше он не замечал, что его имя может звучать так красиво. -… спасибо за заботу. Эту тихую благодарность Филипп выслушивал, уже сев на ложе и всматриваясь в неверную темноту — туда, где нахохлившись сидел юный граф. — Ложитесь на кровать и укрывайтесь своим одеялом. Филипп возражать не стал, лишь спрятал улыбку, которую не смог удержать, и легко сменил дислокацию. — Спасибо. — Не могу же я допустить, чтобы моя самая заботливая в мире нянюшка заработала лихорадку, — уколол юноша, отворачиваясь. Филипп предпочел не заметить нервной дрожи в мальчишеском голосе, готовясь с удовольствием назвать юного графа по имени. — Доброй ночи, Этьен.