Catharsis

      Громко хлопнула форточка, которую Криденс так и не удосужился закрыть. Собственно, этого делать и не хотелось. С хлопком от сильного северного ветра в просторную залу залетела снежная крупа. Здешний снег даже на снег не походил в привычном нью-йоркском смысле. Он не был мерзкой маркой слякотью, не был раскисшей кашей или доставучей мокростью, забивавшейся в воротник. Он был именно крупой, или даже песком и щебенкой, созданной из снега каким-то заоблачным извращенцем. Снежки из него лепить не получалось, он был слишком сухим и безжизненным. У снега в Нью-йорке была жизнь, пусть недолгая или лишенная романтики, им кидались дети, его превращали в кашу машины, он мерзко подтаивал по краям тротуаров, лез в лица прохожим... Но он был живой. Его хотелось ждать, ловить ртом, кидаться им, даже поскальзываться на нем, шлепаясь задницей в темнеющий сугроб. Местный снег, падая, уже был трупом снега. Никакой жизни, никакой романтики, никаких снежков. Просто прошел по нему, если совсем подох от скуки в чертовом замке с его каменными дохлыми стенами, просто помесил ногами, сбиваясь с шага, зашел в помещение, стряхнул с себя и забыл. Нью-йоркский снег липнет к тебе, не хочет расставаться, ботинками приходилось стучать об стену порой по пять минут, чтобы только попасть домой, ведь за принесенные талые лыжи матушка Бэрбоун устроит головомойку, здешний слетал с тебя сам. Дохлый снег в дохлом замке, заваленном дохлыми волшебниками, которые считают себя живыми и борющимися за справедливость.       Криденс злобно усмехнулся своим мыслям и посмотрел в сторону хлопнувшей форточки. Под окном скопилась снежная дорожка, у стены пол уже не просматривался, но чем дальше, тем снежная тропа становилась все прозрачнее и бессмысленнее, изживая себя. Он даже таять не собирался.       Со скрипом и клекотом в форточку протиснулся феникс. Как эта птица всегда понимала, где он и в каком настроении - оставалось загадкой. Фоукс, учтиво и внимательно склонив голову, прошагал к нему по подоконнику и моргнул серьезными темными глазами в обрамлении темно-малиновых густых ресниц. Юноша рассеянно погладил птицу по хохлатой голове. Даже неудобную позу менять не хотелось. Спина противно затекла от долгого сидения с упором твердой стены в лопатки, Криденс давно замерз и не чувствовал пальцы, но не делал попыток встать, закрыть окно и развести огонь в камине. Ясно, что в эту залу с длинным столом, уставленную креслами, давно никто не заходил. У изголовья стола стояла резная пепельница с несколькими смятыми окурками дорогих сигарет. Здесь явно посиживал несколько дней назад Гриндевальд. Только он курил такие. А может и Винда на огонек заглянула, прикинул Криденс. Она, в попытках подражать ему, курила такие же, а частенько и баловалась трубкой. Наблюдать за курящей черноволосой девушкой было интересно. Она явно чувствовала, когда на нее глазеют и превращала процесс в спектакль. Выпрямляла плечи, выгибалась в спине, преувеличенно изящно стряхивала пепел. Криденс же не видел в этом ничего плохого. Наоборот, хоть какое-то развлечение. - Аурелиус? - вдруг раздался из коридора знакомый мелодичный голос. А вот и она, легка на помине.       Криденс лениво обернулся к полу-закрытым деревянным дверям. Через несколько секунд дверь открылась полностью, даже пожалуй чересчур резко, потому что Винда толкнула ее рукой, решительным шагом заходя внутрь.       - Боже, ну и холодина у тебя, - проворчала она, выругалась на французском, оцарапав уши Криденса гортанной картавой тирадой и захлопнула створку. Сразу же стало тихо, точно в склепе.       - Где все? - так же лениво произнес парень, наконец вытянув ноги.       - А кто конкретно тебя интересует? Если ты про Гриндевальда, он уже двое суток в Милане, у него важная встреча. Скоро там будет митинг и ты должен быть там. Бог ты мой, - словно спохватилась она, - где ты пропадал? Почти неделю ни слуху ни духу, я думала что с ума сойду! Геллерт мне ничего не объяснил, ты не оставил даже записки! Ты ходил к нему, да? К твоему брату?       При этих словах юноша с омерзением поморщился и его тут же пробрала дрожь. Все же он замерз куда сильнее, чем ему казалось до этого. Любое движение вызывало вязкую судорогу. Фоукс, невнятно прокурлыкав, потерся головой о его предплечье.       - Хватит, - резко отрубил он всяческие расспросы, - Не хочу даже поднимать эту тему. В замке только мы?       - Нет, еще эльф-домовик какой-то, его притащил Свен, - опешила Винда от такой неожиданной грубости.       - Ну и отлично, - уже привычно огрызнулся юноша, - меньше народа - больше кислорода. Видеть никого не могу.       Криденс спрыгнул с подоконника, после чего его снова передернуло от озноба, и обогнув девушку, пошел к выходу. Птица, заклекотав, взлетела следом за ним, и, описав широкую дугу, приземлилась к нему на спину, тяжело взмахнув ярко-алыми перьями. В кожу неприятно впились острые когти-полумесяцы, но Криденс был за это даже благодарен. Хоть какое-то ощущение жизни в этих промороженных насквозь внутренностях дома-трупа.       Значит, Гриндевальд отбыл в Италию, рассуждал про себя Криденс, заходя в свою комнату. Какие там два дня, его теперь и через неделю не дождешься. Все носятся, расследуют какие-то великие или бессмысленные тайны - смотря под каким углом взглянуть, готовятся к чему-то, это что-то не случается, а он остается за бортом. Об этом ли он мечтал, когда пошел следом за Геллертом? А чего вообще стоило ждать? Что Геллерт или кто-то из его приближенных схватит молот и начнет стучать по его наковальне, выковывая... Что? Дамоклов меч, который зависнет над Дамблдором?       Криденс усмехнулся снова. Как ни крути, а он тоже Дамблдор. Мысль эта была странной и неприятно царапнула внутренности. Он Аурэлиус Дамблдор, который никак не может разделаться со слабаком Криденсом Бэрбоуном. Ирония из ироний. Вроде как я должен быть сильным и хитроумным, а на деле...       - А на деле я хочу выпить, - пробормотал вслух Криденс, скинул с себя плотный жилет, замызганный от длительного скитания по Хогвартсу, ссадил Фоукса на его насест, вышел в коридор и отправился в балконную нишу, где на столике всегда ждал своего часа графин с крепким алкоголем. В этот раз он тоже стоял на своем месте, темно-коричневая жидкость таинственно золотилась в свете иногда выглядывающей сквозь тучи откушенной луны. Криденсу очень нравился этот графин, именно этот, из дорогого баварского стекла. Звон, раздающийся, стоило задеть его бокалом, не походил ни на один стеклянный звон, слышимый им ранее. В нем была светлая грусть и гордость, статус и нежность. И что-то, чего Криденс никак не мог описать. Возле графина стояли небольшим полукруглые бокалы, но юноша, проигнорировав их, обогнул стол и нетвердой походкой направился в сторону комнаты.       Фоукс встретил его странным полу-осуждающим, полу-понимающим взглядом, и, моргнув, словно молчаливо пожелав удачи, упорхнул в недра Нурменгарда, бросив напоследок мелкое темно-малиновое перо в золотистым кончиком. Криденс, подняв его, направился к кровати. На прикроватном столике громоздились несколько одинаковых кружек, взяв ближайшую, юноша направился в ванную. В донышко намертво въелся черный кофе, впившись в фарфор всеми своими молекулами. Оттирать его пальцами и ногтями пришлось дольше минуты. Казалось, горячая вода уже не в состоянии растопить ничего. Ни кофе ей не подвластен, ни заледеневший юноша с отросшей темной челкой.       Чашка была оттерта, а вот мерзкое ощущение, поселившееся у Криденса внутри, нет. Тут не поможет ни шерканье песком, ни мочалкой, ни даже раздирание себя когтями. Вздохнув, Криденс дошел до кровати, стянул с себя рубашку через голову, закинул брюки под кровать, чудом не запутавшись в них длинными ногами, кое-как облачился в пижаму и плюхнулся на покрывало. Грубая темная шерсть неприятно оцарапала поясницу. Извернувшись, молодой человек одной рукой вытащил из графина пробку и так же одной рукой, ощущая в ней дрожь, налил темной жидкости в кружку, как он думал, ровно на два пальца. Когда графин, опасно накренившись, все же был приведен в вертикальное положение и заткнут пробкой, Криденс убедился, что с глазомером у него беда. Два пальца оказались ровно половиной. Перебор. Мало того, что ничерта не видит дольше собственного носа, так еще и слабак, не способный держать графин одной рукой.       - Стакан наполовину пуст? Или наполовину полон? - грустно изрек юноша в пустоту. Пустота не ответила, вздохнула следом за ним, бросила в окно горсть снега и расчистила от облаков лунный огрызок. Запоздалым флагом в голове проскользнула мысль, что зря он обидел Винду. Ведь она, в конце концов, не при чем. Ее приставили за ней следить и бог знает, что выкинет Гриндевальд, если она не будет справляться со своей заботой о нем. А нужна ли была забота? Или он все больше хотел, чтобы его просто оставили в покое?       Криденс и сам не понимал, чего ждал от заданных самому себе вопросов. Поболтав жидкость в кружке, он сделал глоток. Ром. Темный ром, цветом напоминающий деревяшки. Ну или так кажется. Во рту сразу стало горячо несмотря на холод его спальни. Жидкость постепенно защипала кончик языка и обожгла верхнее нёбо. Покатав алкоголь во рту языком, пока не выступили слезы, Криденс все же довел глотательное движение до конца. Жидкость скользнула по горлу мучительно медленно и застряла где-то на уровне солнечного сплетения, играя изнутри маленьким пожаром. Это было и приятно и неприятно одновременно. Кажется, он все же научился получать от питья алкоголя удовольствие, если это колючее ощущение и желание сморщиться можно было назвать удовольствием. Он никак не мог понять, как можно пить что-то настолько крепкое, не понимал этого наслаждения вкусом и совсем уж не понимал, как даже такая худенькая девушка как Рейвен способна залпом проглотить целый бокал ни разу не поморщившись.       Рейвен. Криденс сморщился еще раз и на этот раз не от обжигающего язык рома. Этот глоток он сделал, не заметив его, чисто механически. Внутренности будто сделали сальто и замерли, так и не приземлившись на ноги. Интересно, как далеко у них уже зашло? Как далеко еще зайдет?И на что он сам, собственно, надеялся? На вечную любовь? Или что девушка так и будет преданно сидеть у окошечка, дожидаясь своего принца? Еще и в его лице?       Неприятно было это признавать, еще неприятнее признавать перед самим собой, но ощущение предательства так и не посетило. Юноша поскреб колючий подбородок отросшими ногтями, словно пытаясь соскрести изнутри черепной коробки прилипшие к ней образы, точно чаинки,засохшие на стенках кружки. Вот Рейвен в смешной шапке с огромным помпоном играет в снежки с четырьмя парнями, явно старшеклассниками. Все пятеро явно были друзьями, но тот, со светлыми волосами, который с первого взгляда довел Криденса до белого каления, явно был ближе всех. Потом Криденс узнает, что звать его Александром Селвином, наследником древнего магического рода. Вот к игре присоединяется Нагини. Нагини, мать его! Криденс от отвращения облизал губы, словно пробуя эту эмоцию на вкус. А говорила, что любит. Она ему говорила. Почему-то этот поступок, эта невинная игра в снежки раззявилась черной пастью предательства. Предела не Рейвен, как решил он для себя, а Нагини. Нагини, которая всегда могла уйти с ним, но выбрала его брата. И вот теперь она играет в снежки, словно школьница на каникулах, а он... А он сидит в холодной спальне, выложенной из дохлого серо-зеленого камня и глотает ром, чтобы хоть как-то согреться и ощутить тепло. Им там всем точно тепло, даже в снегу, даже на колючем морозе. Даже на неподходящих по размеру коньках на промерзшем озере. Даже в ледяных коридорах и галереях исполинского замка из точно такого же серо-зеленого камня. Это все могло быть и его тоже, если бы не предательство. Предательство того, кто был старше, опытнее, сильнее, но не добрее. Кто легко позволил себе забыть своего младшего брата.       Невидящим взглядом юноша уставился в пустоту, одним глотком опрокинул в себя остатки рома, снова взял тяжелый графин одной рукой и плеснул кружку новую порцию. В этот раз кружка наполнилась почти полностью.       - Залезай на стол и пой, ты проиграл! - развела руки в стороны Рейвен, подбородком указав на парня с длинным хвостом спутанных волос под общий смех. Громче всех смеялась Нагини, сидящая рядом с высоким плечистым старшеклассником в его же толстом свитере. На коленях черноволосой молодой женщины до сих пор таяли комки спресованного мокрого снега. Между Рейвен и тем парнем лежала шахматная доска с безнадежно зажатым черными фигурами белым королем.       - А-а-а-а-а, да какого Мерлина?- точно медведь простонал светловолосый густым басом, а затем стащил с ног мокрые сапоги из незнакомой грубой кожи, под общий гогот забрался на стол и истошным голосом запел Аве Мария. Сидящий рядом с Нагини парень от смеха сполз со скамейки вниз и в изнеможении заколотил кулаком по ногам. Блондину явно нравилось такое внимание, и, картинно спрыгнув на пол, оставив после себя мокрые следы, он пригласил Нагини на танец. Та, со смехом вложив явно ледяную ладонь в протянутую руку, описала с ним пару кругов вокруг стола, после чего блондин раскланялся и плюхнулся на свое место. Сапоги, правда, натягивать не стал. С неприятным для себя открытием, Криденс понял, что тоже смеялся. До этого он не знал, что в форме черного песка, растекшегося вдоль высокого стрельчатого окна с мутными стеклами, тоже может смеяться. Помещение явно было заброшенным классом, в котором занятия проводились разве что в прошлом веке.       Смахнув с глаз видение, Криденс сделал глоток. Когда он, преодолев сотню километров, очутился около Хогвартса, он ожидал увидеть что-то другое. Что именно сказать не мог даже он сам. Но никак не бесящихся в снегу Рейвен и Нагини в окружении незнакомых старшеклассников. Каникулы заканчивались, замок дышал пустотой. Криденс подозревал, что Хогварт окажется огромным, но не думал, что настолько. Вид гигантского замка на минуту выбил из него дух, приведя в восхищение. На эту самую минуту он понял, почему и Нагини и Рейвен остались здесь. Правда, позже ему пришлось мнение поменять.       - Эй, помнишь еще? - тихо спросил светловолосый, когда компания со смехом прощалась у дверей заброшенного класса, не замечая черного облака, которое как плесень растекалось под стеклами коридоров.       - Конечно, потом приду. - так же тихо ответила Рейвен, и, махнув на прощание блондину, заторопилась следом за Нагини в противоположную сторону. От Криденса не укрылся взгляд, которым парень проводил Рейвен до поворота, после чего направился вниз по лестницам, в самые подземелья. Остальная часть компании уже ждала его у сплошной зеленоватой стены, покрытой сверху плесенью.       - Эй, Аве Мария, о чем шептались? - гоготнул самый рослый из них с колючими темными глазами.       - Не твое дело, Флинт, - спокойно ответил блондин, - "Голубая роза", - произнес он, обращаясь к стене.       Потом Криденс узнает, что попасть в гостиную любого факультета можно только назвав пароль.       Жидкость в очередной раз обожгла горло, на глазах выступили слезы. Криденс сердито смахнул их ладонью. Парень пробыл в гостиной недолго. Потоптавшись около черных кожаных кресел и низко висящих светильников и обменявшись шутками с парой сидящих там невидимых школьников, он быстрым шагом прошествовал мимо высоких черных окон вниз по лестнице и вернулся спустя полчаса. В руке была школьная сумка. Никто не обратил внимания ни на удаляющегося в проход в стене блондина, ни на черную тень, ползущую следом за ним по стене. Уже в коридорах замка парень несколько раз ударил себя палочкой по макушке и Криденс едва не потерял его из виду. Чертовы чары невидимости. Разглядеть быстро идущий силуэт теперь можно было только если не смотреть на него прямо. Кто же знал, что он умеет накладывать настолько мощные дезилюминационные чары?       Парень шел по коридорам очень долго. Мимо то и дело проплывали призраки. Впервые увидев их, Криденс, ползущий туманом за окном, выскользнул в открытую форточку, едва не вскрикнув. Добравшись до восьмого этажа, парень несколько раз походил взад-вперед, после чего у Криденса настал новый повод удивляться. В стене появилась высокая дверь из светлого дерева. Дернув привычным движением вниз ручку, парень скользнул внутрь и дверь растворилась в стене. Искать окна этой странной комнаты пришлось очень долго. Рейвен появилась за полночь. - Привет, - она, как и он, привычным движением закрыла за собой дверь и скинула чары. У ее они не получались так же хорошо, силуэт довольно легко просматривался в свете свечей, освещающих спальню колышущимся оранжевым светом. Криденс поймал себя на несвойственном ему злорадстве. - Все никак не пойму, какого черта мы варим эту дрянь в твоей спальне, а не в любом заброшенном классе. К чему конспирация?       - Потому что за Оборотное зелье нас накроют, - привычно отмахнулся парень и заглянул в котел, булькающий в дальнем углу. За то время, пока он находился здесь, Криденс понял, что странный субъект далеко не впервые приходит в эту комнату и что она явно отличается от любой другой замковой спальни. Бросив на небольшой диван, обитый темно-синей тканью, свою набитую учебниками сумку, парень спокойно переоделся в бежевую пижаму из чистого шелка, от чего Криденс ощутил укол зависти, выкинул на кровать несколько свитков и чернильницу с пером и развалился на черном покрывале. Кровать была поистине огромной. Как мог судить юноша, треспальной. Хотя, по его прикидке, на ней спокойно можно было спать и впятером. Как и почему она находилась здесь - оставалось для него загадкой. Неужели отпрыскам чистокровных семейств позволяют такие вольности, как личная оборудованная спальня?       Рейвен, к его ужасу, тоже явилась в пижаме, закутанной в мантию. В ее руке так же была сумка, правда, с куда меньшим набором книг. За это время парень успел развернуть свитки, закинуть что-то в котел из бумажного мешка, помешать варево, только что не снять с него пробу, и развалиться на кровати, строча что-то пером в тетрадь.       - Александр, ты же собираешься работать в Отделе тайн, думаю, всем будет плевать на твои эксперименты, - буркнула Рейвен, вытащила из сумки тетрадь, отобрала у парня другой свиток и, развалившись на кровати с другого ее края, принялась вчитываться. - У тебя кошмарный почерк, - сказала она некоторое время спустя. - Угум, - промычал ей парень, которого звали Александром, и посасывая кончик пера, принялся искать что-то в книге. Просидели они так почти до трех часов ночи. Первым не выдержал парень, и, кинув в Рейвен небольшой бархатной подушкой, молча залез под тяжелое покрывало. Хоть ни и почти не разговаривали за все это время, обменявшись лишь парой коротких фраз, Криденса сожрала ревность. Диалог шел молча. Такого ему не светило. Рейвен держала здесь не красота замка, а этот парень. И он это прекрасно знал.       - Уходи, ну уходи же, -шепотом взмолилось черное облако, но тут его впервые обожгло осознание: не уйдет. И в подтверждение его слов, Рейвен, скинув подушку на пол, так же забралась под покрывало. Никто из них даже не удосужился расправить постель. Не удосужился даже поднять эту тему. Им просто было лень. Да, между ними могло расположиться еще несколько человек, да, не прозвучало даже намека на что-то большее, чем просто совместная учеба и нежелание тащиться в свою комнату через весь замок, но внутри Криденса взорвался и тут же заморозился дохнувшим из могилы холодом вулкан. Он пробыл у окон этой парочки до самого рассвета. Рейвен спала, обняв одну из мелких бархатных подушек, не удосужившийся распустить волосы хотя бы на ночь парень пару раз перевернулся с боку на бок. Это все, чем выделился этот день из нескольких таких же, следовавших за ним. В последний день его шпионских игр в замок лавиной хлынули студенты, которых привезли странные кареты, запряженные еще более странными лошадьми. Таких он не мог вообразить себе даже в самом страшном сне. Когда студенты разбрелись, Криденс осмелился вылететь из густого леса и принять человеческую форму. Он никогда еще не прибывал в форме обскури несколько суток подряд, и теперь стоять на земле человеческими ногами и протягивать руку к этой странной лошади-дракону казалось неправильным. Хотелось уже привычным движением растечься по земле черным облаком. Мороз, щипавший кожу под рубашкой тоже казался неправильным. Оказывается, обскури не мог замерзнуть, и мысли и чувства в этой форме казались странно проглушенными и перетекающими, как песок. Зверо-лошадь, всхрапнув, скосила на него белые умные глаза. Криденс невольно попятился.       - Они не опасны, - раздался за спиной голос, отчего Криденс вздрогнул. - А вам, молодой человек, надо бы одеться и поторопиться в замок, - назидательным голосом произнес, как понял Криденс, смотритель. Именно тогда Рейвен, которая неожиданно оказалась в почти растворившейся толпе, обернулась. Доли секунды хватило Криденсу, чтобы ахнуть, и встать спиной к школе, почти уткнувшись в морду странного существа. Душа ушла в пятки. Криденс понял, что ему пора. Желания увидеть Дамблдора в эти дни даже не возникало.       - Алохомора, -прозвучал из реальности голос, Криденс, ушедший глубоко в свои мысли, едва не вылил на себя остатки рома. Дверь открылась. Из темноты шагнул уже знакомый силуэт Гриндевальда.        - Вы здесь, - вместо приветствия ответил ему юноша и залпом допил остатки во избежание ненужных потерь среди алкогольного состава.        -Да, я здесь, - ответил волшебник бархатным голосом. - Трансгрессировал едва узнал, что ты вернулся. Что ты делаешь?       - Спиваюсь, - мрачно пошутил юноша и нетвердой рукой зашарил в поисках графина. Ему не хотелось встречаться взглядом с этими разномастными глазами и видеть уже привычную полу-улыбку Чеширского кота. Не хотелось видеть эти высокие скулы и сочувствующий взгляд, который, как он чувствовал, буравил его из пустоты уже с минуту.       Сжалившись, Гриндевальд самостоятельно взял графин, протянул руку, и, ухватив Криденса за подрагивающее запястье, налил в опустевшую кружку жидкости, которую Криденс тут же отпил, задержав во рту, дожидаясь покалывания. Таким же механическим и спокойным движением волшебник поманил пальцем одну из кружек со столика, взмахом руки очистил ее, налил туда из графина, наколдовал большое мягкое кресло, сел и уставился на Криденса изучающим взглядом.       Некоторое время Криденс с успехом пялился в черное окно. Луну снова заволокли тучи, облепившие небо, точно комки нестиранной ваты. За окном ничего не менялось, поэтому он принялся изучать жидкость в кружке, медленно покачивая ее, постукивая пальцем по стенкам, наблюдая, как по коричневой поверхности бегает рябь, ловил зайчиков, падавших в кружку от горящей свечи, провожал взглядом едва заметные блики, бегавшие по кругу, по самому краю рома, там, где обозначались границы фарфора и любая жидкость словно поднималась вверх на доли миллиметра, проминаясь вниз в самом своем центре отведенного ей в данный момент пространства. Сейчас она имела форму полукруга, точно отрезанная половинка яблока, перелей в графин- сплюснется и расширится по бокам, став неправильным толстым блином, а потом.. Потом примет любую форму, в которую ее ухирятся залить.       Юноша уже понял, что надеяться на тактичность не стоит. Гриндевальд не встанет и не выйдет, оставив его в одиночестве гипнотизировать пространство. Пытаться покашливать тоже бесполезно, намек останется без ответа. Поэтому он сопротивлялся сколько возможно, находясь под прицелом разглядывающих его разноцветных глаз. За все время сидения и молчаливого поедания жертвы, Гриндевальд лишь пару раз пригубил напитка, покачивая ногой.       - Может, хватит? - не выдержал парень, и, словно в доказательство, сердито уставился в глаза волшебнику, опив из кружки.       - Для спивающегося ты выглядишь весьма неплохо. Даже не пьешь залпом, хотя, признаться, я подозревал именно это. Ты грустишь и наслаждаешься своей грустью. Это удел слабых, - спокойно изрек Геллерт и отсалютовал Криденсу. Глотнул и не поморщился, чем раздосадовал юношу еще больше. А еще Криденса не покидало ощущение, что он, то есть жертва, освежеван и приготовлен до нужной температуры.       - Я так понимаю, ни о какой тактичности и речи не идет, да? - со злостью в голосе спросил парень, и, пытаясь отзеркалить жест, так же отпил из кружки. Вот только сохранить бесстрастную мину не смог, сжав при проглатывании губы в прямую линию. Однако, Гриндевальд оценил.       - Нет, не идет. Я жду, пока ты выговоришься.       Такого Криденс уж точно не ожидал. Он уже мысленно готовился получить оплеуху за свое хамство, был готов даже снести ответное или даже удар, - заклинанием, рукой или словесный - не важно. Но никак не вкрадчивого голоса и внимательного взгляда из-под полуопущенных ресниц.       Выговоришься... А о чем выговариваться? Делиться своими мыслями с кем-то, тем более с Геллертом Гриндевальдом казалось безумством. Зачем ему слушать о каких-то его проигранных битвах с самим собой? Зачем слушать о женщине, которая, как он надеялся, его любит? Зачем слушать о том, что он считал эту любовь чем-то само собой разумеющимся и чем-то, что вовсе не нужно ценить? Это же глупость! Он слишком много себе нафантазировал, точно маленький мальчик, фантазии разбились о реальность, он в очередной раз выставил себя легковерным идиотом. О таком выговариваться не хотелось. Уж точно не с ним.       - Вы любили когда-нибудь? - выпалил Криденс, боясь, что передумает и не задаст интересующего его сейчас вопроса. Будет ли он интересовать его завтра- неизвестно. Скорее да, чем нет. Зачем ему это знание он тоже не знал. Просто хотелось испытывать к этому человеку хоть слабое подобие родственного чувства. И при этом он не удивился бы, наскочи он на непрошибаемую стену или откровенное вранье. Собственно, последнее было куда хуже, чем простое холодное "Нет" или "Тебя это не касается". Более мерзким и люто-холодным уж точно.       - Любил, - с неожиданной грустью ответил мужчина и Криденс в удивлении вскинул глаза, отметив, как при этом покачнулись стены. Опьянение давало о себе знать. - Это самое светлое и самое бесполезное из чувств, что у меня были.       - И где она сейчас? Или он? - быстро спросил Криденс, нутром ощущая всю скользкую гадость этого вопроса.       - Она умерла, - без тени улыбки, недовольства или других эмоций ответил Гриндевальд и допил ром, - у нее была редкая болезнь и она знала, что ее ждет. Поэтому не стала дожидаться и выпила смертельную дозу Напитка живой смерти. Любая его доза смертельна, но она не хотела, чтобы оставался хоть малейший шанс спасти ее, поэтому действовала наверняка. Я бесконечно благодарен ей за то, что она мне подарила. - Гриндевальд вздохнул, движением руки растворил кружку в воздухе и взглянул Криденсу в глаза. - А если ты про Дамблдора, то все давно в прошлом.       Внезапно Криденс понял, что сейчас лучше молчать и никогда больше не напоминать об этом разговоре. Что-то в голосе Гриндевальда заставило его замереть и не издавать звуков. С внезапной ясностью юноша почувствовал себя под прицелом глаз хладнокровной рептилии.       - Если тебя так волнует вопрос наших с ним взаимоотношений, то ты должен знать, что в мире волшебников к этому относятся намного проще. То, что у маглов является табу, у нас вполне обычное явление. Мы были молоды и чересчур увлечены. Грехи молодости не должны влиять на дальнейшую жизнь. Как и простые плотские утехи. Для цивилизованного общества в этом никогда не было ничего постыдного. Особенно, когда все стороны согласны. А теперь я вынужден тебя оставить. Доброй ночи.       Уже когда за Гриндевальдом захлопнулась дверь, Криденс позволил себе выдохнуть. Что-то в его вопросе дико разозлило волшебника. Он не стал спрашивать про дар, который ему подарила та волшебница и не стал спрашивать ее имени, потому что понял - не ответит. А эта вспышка лютой злобы, почти физически озарившая комнату, была ему вообще непонятна. Его так разозлил намек на... Плотские отношения с Дамблдором? Двух мужчин?       Криденса передернуло. Что-что, а этого он понять не мог. Как один мужчина может желать другого? Юноша передернул плечами и неожиданно твердой рукой потянулся к графину. Испуг как ледяная вода, опрокинутая на голову, смыл за собой все опьянение и ему хотелось это состояние вернуть. Нет, тут было что-то другое, понял Криденс, отпивая из кружки и не ощущая вкуса, - его разозлило не то, что Криденс почти неприкрыто спросил его о гомосексуализме, а вопрос про чувства к Дамблдору. Ну, если все эти грехи молодости нашей должны твориться в удовольствие и казнить себя за них необязательно, рассуждал Криденс, то с чего вдруг такая реакция? Были молодыми, ясно, постигали азы любви, тут еще яснее, не нашли никого лучше, кроме друг друга, тут тоже понятно, повзрослели, возненавидели друг друга, конец любви, да здравствует война, но откуда такая вспышка злобы? Не означает ли она, что Гриндевальд до сих пор любит Дамблдора и ненавидит себя за это?       С внезапным осознанием Криденс сел на постели. Вот оно. Вот откуда его желание убить Дамблдора, опорочить его имя, вот откуда эта ненависть и страх. Вот почему ему так нужен Криденс. В своей ненависти к этому волшебнику с пронзительно-голубыми глазами они одинаковы. Враг моего врага всегда должен оставаться другом.       Облизнув губы, Криденс залпом сделал три огромных глотка, допив жидкость до дна, с громким стуком поставил ее на столик и вскочил с кровати. Хочет Гриндевальд или нет, но ему придется ответить на пару вопросов.