«Обратная тяга»

Mikky Ekko – We Must Be Killers The xx – Together The xx – Performance Yuna – Lullabies (Adventure Club Remix)       Капрал припарковал понтиак в уголке стоянки и, бросив взгляд на крыльцо, ведущее к внушительной двери в подразделение, вдруг помрачнел, сложил руки на рулевом колесе и подался вперёд, лбом ткнувшись в предплечья, сидел так, недолго, минуты четыре-пять всего, чувствуя, как в груди мутно ворочается ком эмоций, удрученности и неясной тошнотворной тоски, сопротивления, приглушённого обязательствами и слабого, тихонько умоляющего о чём-то, вполголоса поскуливавшего щенком, на улице оставленным нерадивым ребёнком, и многое бы отдал, лишь бы избавиться от этого щемящего попискивания, исторгнуть его из подреберья, переступить и вышвырнуть из себя навечно, но только задавить мог усилием воли, и задавил. Встряхнулся, длинно выдохнул, с пассажирского сиденья подхватил неизменный рюкзак с мелочами и лакомствами, неугомонной Элизабет попрятанными по всем, и внутренним, и внешним, карманам, собрался и салон покинул, на лицо нацепив самую правдоподобную маску беспечности, какую изобрести сумел, и сдержанно улыбался охраннику в качестве приветствия, демонстрируя на контрольно-пропускном пункте удостоверение, и короткими кивками обменивался с коллегами, попадающимися навстречу, бодро козырнул полковнику Сингеру и рядом пижонистому хлыщу под лейтенантскими погонами, чья стильная кожаная папка под документы явственно выдавала во владельце штабного, очередного следователя или инспектора из числа тех, что наводняли административный корпус последние недели, как пруд головастики, плюнуть некуда, не рискуя в какого-нибудь напыщенного хрена попасть. Кастиэль ожёг незнакомца косым взором и, миновав начальство, брезгливо скривился на мгновение; прежде умеренный, вполне лояльно воспринимавший приписанных к штабу военнослужащих – как ни крути, в Чикаго у него даже парочка приятелей служат – теперь начал испытывать к ним не поддающееся описанию презрение и злость, агрессию, липкой пеленой охватывавшую разум всякий раз, как он был вынужден лично общаться с резидентами внутренней безопасности или надзорных органов, исключение составляя разве что для следователя Хэндриксона, в нём пробуждавшего симпатию ещё с тех пор, как в конце апреля выступал членом дисциплинарной коллегии по его апелляции. Впрочем, не одни штабные, в глазах капрала всерьёз дискредитировавшиеся наличием в своих рядах субъектов, вроде Уокера, стали объектом его затаённой неприязни, двое новичков, из вспомогательного отряда временно переведённых в основной состав АРИСП, тоже, потому что, глядя на них, он, желал того или нет, с недвусмысленной чёткостью вспоминал события, послужившие причиной их перевода, и терзался в бессильной ярости, и в необратимости варился, отчаянно тщась выбросить прошлое из головы, и, хоть и понимал, что служба не терпит сантиментов, и что АРИСП – оперативная единица, и должна функционировать с максимальной боеготовностью, восполнить пробелы, образовавшиеся на месте старшины, отстранённого решением специальной комиссии, и навсегда выбывшего Фитцджеральда, не был в силах преодолеть предубеждённость, из закоулков извилин поблёскивающую воинственной шальной искоркой, и смаковал мстительное предвкушение того дня, когда по крайней мере один из новобранцев вернётся обратно, под руководство Бомани Като. Конечно, капрал полностью признавал, что справедливостью к парням не отличается, в конце концов, оба они, и Пол Даттон, и Стив Ванделл, специалисты с впечатляющими послужными списками, что, по сути, единственным критерием их оценки быть обязано, стремился избегать разного рода шероховатостей и недоразумений, поглубже запихивал невнятно бормочущее отторжение в их адрес, не хамил и не демонстрировал антагонистичности, но все старания его привели к тому, что между ним и новенькими повисло густое отчуждение, в самой невинной болтовне от фразы к фразе вьющееся позёмкой и в атмосфере постреливающее статикой, да те, в целом, и не набивались ни Кастиэлю, ни другим звеньевым в закадычные – наверное, проявляли снисхождение к совместной утрате, и лишь за это, за молчаливую солидарность и уважение, он им был непритворно благодарен. Может, позже у них получится найти общий язык, сдружиться, принять кого-то в свой узкий «элитный» кружок и от настороженной холодности перейти к искренней взаимной привязанности, когда протест и боль припорошатся временем и подёрнутся пеплом, осыпающимся на воспоминания с молниеносной череды дежурств и операций, а пока рана слишком свежа и кровоточит, отзывается визгливыми криками недовольства на раздражители, мысли отравляет фантомом предательства, таким знакомым Кастиэлю, что нехорошей тенденцией почти сроднившимся. Он невесело, мрачновато, усмехнулся и вошёл в комнату отдыха, поздоровался с сослуживцами, сменил форму на комбинезон и отправился в офис, заняться корреспонденцией, и внутренний диалог его, по отдалённым рубежам пропуская рутинную бумажно-электронную текучку, полнился гнетущими образами, из себя, как в калейдоскопе, складывающими массивный гештальт, беспокойный и на виски давящий депрессивной меланхолией, и Кастиэль, внезапно свернув файл с журналами, небрежно отодвинул клавиатуру в сторону и, как утром на парковке, сложив руки перед собой, голову на них устроил на минутку, подавленно размышляя, каким всё-таки тяжёлым выдался этот год, как проклятье какое-то нависло, и пусть он соглашался с рассудком, восклицаниями рациональности к здравомыслию взывавшим, откуда-то из-под стройных причинно-следственных рядов скреблась дурная идея, что он лихо за собой носит, заражая им всех, с кем бы ни соприкоснулся. Гнусная мысль, что он, суеверий никогда не одобрявший, так и не смог прогнать.       Капрал глянул на виджет циферблата, отсчитывавшего начало второго пополудни и встал из-за стола. Аппетита не было, энтузиазма торчать в комнате отдыха тоже, и он решил выйти на служебное крыльцо гаражей, выкурить сигарету, чего давно себе не позволял, и прогуляться заодно, освежиться на стылом промозглом ноябрьском ветру с озера, слегка подмёрзнуть, чтобы сосредоточиться наконец на чём-то внешнем, спросить, не нужна ли кому-то из звеньевых помощь; он справился с собственной документацией и откровенно от безделья на стены лез, не знал, чем заняться, на что бы отвлечься от чумной ерунды, заполоняющей когнитивные процессы мусором и окалиной, осыпающейся с эмоций, и, из выдвижного ящика вытащив «Camel» и зажигалку, спустился вниз, где его, минуты не прошло, окружили сослуживцы, прежде суетившиеся вокруг ОТС под деловитое бурчание Пророка.       — Парни, вы мне, по старой памяти, тёмную устроить решили? — усмехнулся Кастиэль, когда пауза чрезмерно затянулась: и Чарли, редкостный трепач, и Нитро с Глобусом, не отличавшиеся стеснительностью, толклись рядом, на крыльце, словно бы в размерах уменьшившемся от их присутствия, и помалкивали.       — Вроде того, — прыснул Донован и шагнул ближе, воровато осмотрелся, как нетрудно догадаться, убеждаясь, что ни Пол, ни Стив на горизонте не маячат, и вполголоса, заговорческим тоном, продолжил: — Просьба есть, Кас. Цены тебе не будет, если согласишься.       — Какая, однако, интригующая прелюдия, — вскинул бровь капрал и действительно ощутил, что заинтригован.       Степень таинственности и, что главное, отблеск предвкушения, поигрывающий знакомой иронично-глумливой пакостной искоркой во всех трёх парах глаз, устремлённых на него пытливыми взглядами, не заинтересовали бы только или конченого дурака, или мёртвого, так что капрал, ни к тем, ни к другим не относящийся и от рождения бывший весьма любопытным, перед соблазном не устоял: бросил окурок в урну, предварительно размазав уголёк по тяжёлому чугунному бортику, повернулся к коллегам, и замком руки на груди скрестил в скептическом жесте, приготовившись выслушать, как пить дать, какую-нибудь глупейшую шутку из разряда тех, что присущи, скорее, пятилетним обормотам, чем взрослым, со сформировавшимися личностями, мужикам, и что-то в сердце стукнуло светлой печалью с привкусом ностальгии в унисон мысли о том, как всё-таки хорошо, что люди имеют свойство рано или поздно оправляться от любых потрясений. Если готовы шутить, значит, отпускают, и это правильно!.. не вечно ведь им Гарта оплакивать, да и сам Гарт едва ли одобрил бы.       — Надо, в общем… к Спарку домой съездить, — встрял Чарли и виновато шмыгнул носом. Капрал поочерёдно смерил подозрительным взглядом каждого из коллег и, не дождавшись ни сдавленных смешков, ни ухмылок, глаза закатил снисходительно.       — Очень смешно, — с нажимом прокомментировал он. — Обхохочешься.       — Да какие уж тут шутки, капрал, — подал голос Миллиган, хмуро поигрывая желваками на скулах, и с той секунды Кастиэль, с серебристо-серой радужкой схлестнувшись настойчиво-пристальным визуальным контактом, взирал исключительно на него. — До капитана почти неделю никто из нас дозвониться не может, он не поднимает трубку, сбрасывает на голосовую почту, и сообщения практически наверняка просто удаляет, не слушая. Парень ты неглупый, должен сам всё понимать, — сержант замялся и вдруг с экспрессией добавил: — Для Спарка служба больше чем работа, а его отстранили на два месяца. В конце концов… ведь вы там вместе были.       Капрал невольно нахмурился и помрачнел, и прищурился будто с вызовом, и почувствовал, как какое-то едкое, ядовито-удушливое негодование эхом праведного гнева под рёбрами сдавливает надсадно бьющуюся мышцу.       — А ты почему не сходишь? — спросил он так, словно имел право обвинять, и поклялся бы, что Адам прекрасно понимает, о чём речь. Адам, казалось, растерялся.       — Почему именно я? — пробормотал обескураженный сержант и глаза в смущении отвёл.       — А я почему? — резонно обронил Кастиэль.       Донован, слегка выпавший из канвы обсуждения, тактично кашлянул.       — Видишь ли, Кастиэль, — преувеличенно помпезным тоном изрёк он. — Дело в том, что кэп зарёкся любого из нас по площадке тонким слоем размазать, если мы хотя бы нос к нему сунуть попытаемся, и мы поверили. Потому что такими обещаниями кэп не бросается.       — Совсем весело, — нервозно хохотнул Кастиэль. — Может, вы меня просто по старинке коллективно изобьёте, или обойтись без членовредительства в ваши планы не входит?       — Тебя он не тронет, — буркнул Миллиган как будто недовольно.       — Экспертное мнение? — насмешливо прищурился капрал; он находил чудное удовольствие в этом разговоре, полном завуалированных колкостей и пронизанных амбивалентностью намёков. Адам покосился на Кастиэля с раздосадованной снисходительностью, и огрызнулся:       — Опыт.       Кастиэль покачал головой и, сам не веря в то, что действительно соглашается, пожал плечами:       — Давайте адрес, но помните, что страшно поплатитесь, если капитан мне зубы повыбивает.       — Я скину тебе сообщением, — с энтузиазмом отозвался Нитро.       Кастиэль кивнул, и парни потихоньку расползлись кто куда; самым последним на крыльце вместе с Кастиэлем оставался Миллиган, мялся и хмурился, и в мимике его всплывали тени каких-то эмоций противоречивых, и пару раз тот порывался, видимо, что-то ему сказать, да так и не сказал – махнул рукой разочарованно и тоже удалился, вернулся в ангар, под громогласное руководство Пророка, тщательно ковырявшегося под капотом микроавтобуса, приписанного к отряду немедленного реагирования, и он сам, минут пять ещё помёрзнув на ступеньках, усердно с рассудка оторопь стряхивая, присоединился к сослуживцам, испытывая навязчивую потребность чем-нибудь себя занять до конца дежурства и, пожалуй, не отказался бы от какой-нибудь повышенной сложности операции, чтобы только отвлечься от мыслей, роившихся в черепной коробке разъярёнными осами. Адам в нём, непреднамеренно, разумеется, шквал болезненных воспоминаний растревожил, ткнул по больному точечным акцентом, как горячей кочергой по вывернутой плоти прижёг, и сознание вновь наполнилось исчерпывающе детальными иллюстрациями прошлого, что Кастиэль тщетно силился забыть, затирал из кластеров ментальности, истерзанной риторическими вопросами, нагружал себя всё новыми и новыми заботами, суетливыми хлопотами, общением с друзьями, понять его неспособными, прогулками, поездками, шопингом вместе с матерью, компьютерными играми, зацикливался на работе, как никогда раньше, и всё равно еженощно и ежедневно, в каждый свободный миг, невольно утопал в том трагическом дне, в том единственном моменте, замершем в эпицентре эмоционального генезиса неотвязной объёмной проекцией, режимом нон-стоп вращающемся, будто неправдоподобно реалистичная голограмма, полная звуков, и запахов, и ощущений, которых быть не могло – но они были. Он и не представлял, насколько шокирован был и потрясён, пока до дома не добрался; безусловно, ещё у периметра он осязал и без труда в себе просчитывал симптомы сильнейшего стресса, психологической выхолощенности, улавливал, что притуплены реакции и чувства, что мир отсекается от восприятия стеклянной переборкой, скрадывающей и децибелы, и цветовой контраст, что в кончиках пальцев виртуозным сотийе бьётся рефлекторный тремор, и догадывался, что настоящее осмысление случившегося снизойдёт на его расколотую интенсивностью перцепцию суггестивным взрывом позже, однако и вообразить оказался не в силах, что последующую за выездом ночь проведёт, сидя на краешке своей кровати в одурелой прострации, и к рассвету невыносимой тошнотой несколько раз наизнанку вывернется над унитазом, и ещё долго, с неделю, не меньше, Элизабет будет перед сном отпаивать его каким-то из своих травяных отваров, вырубающим с половины чашки, потому что иначе он элементарно не смыкал век. Он неоднократно становился свидетелем чудовищных, каких в милосердии и врагу не пожелаешь, страданий, неоднократно до удушья давился ужасающим смрадом догорающих тел, проникающим под защитные прослойки респираторов, и видел несчастных жертв стихии, не благословлённых лёгким упокоением и на долгую, растянутую на бесконечные часы, агонию обречённых, и никогда прежде не испытывал настолько щемящего отчаяния, накатывавшего на солнечное сплетение неподъёмной тяжестью бессилия. Быть может, смерть Душечки, Гарта Фитцджеральда четвёртого, как с тщеславным апломбом тот любил выговаривать, потрясла его своей возмутительной неправильностью, хотя ведь какая разница, казалось бы, скончался уоррент-офицер от обширной кровопотери и несовместимых с жизнью травм шейных позвонков или сгинул бы в прожорливом пламени, сохранив офицерское достоинство, смерть есть смерть, финальный раунд, где проигрыш не оправдать изъянами техники, и достоинством не осушить вдовьих слёз, и тем не менее, разница имелась, капрал её интуитивно зрил, пусть и не сумел бы объяснить вопреки любым стараниям; а может, причина в жестокой несвоевременности, категоричной безапелляционности, преодолевшей кропотливые старания капитана Винчестера подчинённого от такой участи уберечь, в злорадной фатальности, хитрым медвежатником прокравшейся в ювелирно-придирчивые расчёты под сенью того самого человеческого фактора, что капитана доводит до настолько остервенелого исступления? Кастиэль не мог этого постичь, сколько бы ни раздумывал, только усугублял, к отталкивающим кадрам, по битому стеклу выведенным алым и пурпурным, всё новые оттенки глубокие добавлял: изумрудные переливы дождя на свежесрезанном дёрне, и золото на индиго офицерского кителя, мелькавшего в отдалении на фоне огненно-красной опавшей листвы, и серовато-белые ряды надгробий, длинными рядами протянувшихся в обе стороны, мнилось, до самого горизонта – или ему в скорбном мареве так просто казалось; и он надеялся, что в могилу, вместе с Гартом, опустится и под веской рыхлой землёй, последним пристанищем, упокоится и его чёрная бездонная тоска, что ему удастся, отдав павшему сослуживцу и, чёрт возьми, другу, пусть недолгому, ритуальную дань, отдать куда-то во вселенную и те невыразимые дилеммы, смысла каких он даже во внятные формулировки вывести не смог, но вместо умиротворения и свободы домой с собой привнёс лишь новых призраков, увязавшихся за ним от скромного строгого памятника, где Миллиган вдруг задержался, когда они возвращались к автомобилям. И почему он тогда не остановился, как тактичному человеку и приличествует, зачем приблизился, в скупой текст недоверчиво вчитывался, зачем, всяческий здравый смысл и благоразумие попирая, любопытствовал, был ли офицер, там покоящийся, кем-то капитану, и отчего грудину так тягостно заломило в унисон ответу «отцом», от честного сострадания или из-за того, насколько пронизывающе-проникновенным тоном это было сказано, и откуда ощущение сокровенного единства взялось, внезапным тихим шелестом опахнувшее плечи?..       Говорят, чужая душа потёмки. Кастиэль апостериори убедился, что подчас и собственная потёмки не менее непроглядные; словно мало ему было обескураженности и недоумения, нездорового влечения и ревности, загадок, об какие его разум спотыкался месяц за месяцем с того мгновения, как он осмыслил в себе свои противоречащие и аргументам логики, и пристрастиям, и должностным обязанностям желания, теперь и случившееся с Гартом, и последствия его незавидной доли внесли в сумбур, превратившийся в неотъемлемый атрибут бытности Кастиэля, резкие тонемы скорби и, как издёвкой, к трауру присовокупили вопиюще-неуместные полутени предосудительной пытливости, с одной стороны, отвлекающей от тяжёлой утраты, с другой стороны ввергающей в столь же тяжёлые сомнения, и он изнывал между персональными молотом и наковальней, швырявших его из крайности в крайность по сумасшедшей орбите каждый долбаный миг, истлевший с похорон, и нынешний день не стал исключением – он стал кульминацией, и по мере того, как приближался вечер, капрал всё сильнее поддавался саспенсу, к окончанию дежурства поймав себя на твёрдой убеждённости, что напрасно согласился с бредовой идеей отряда, поддался их коллективному помешательству, не иначе. Он не мог вниманием зафиксироваться на чём-то ином, прокручивал в мыслях предстоящий визит и осязал, как липковатой парестезией паника прогрессирует, как раковыми клетками в ужас перерождается и нашёптывает какие-то невероятные перспективы, и нездоровую вуайристичную корысть разжигает, подзуживает, подначивает, будто на слабо берёт, сбивает с толку, на минимум выкручивает регулятор громкости на советах взвешенной рассудительности и неугомонностью подталкивает к поступку, вполне вероятно, после способном отозваться ему как проблемами по службе, так и угрызениями совести, и очередным спиральным витком выматывающей рефлексии, бесплодной усердием в себе разобраться, тоже. В итоге, по окончанию смены, после того, как каждый из сослуживцев, за вычетом Пола и Стива, сочли своим святейшим долгом отдельно с ним попрощаться, капрал за руль раритетного понтиака устроился грузными и ломаными движениями, и чувствовал себя ржавым дряхлым роботом, ведром с болтами, напрямую подсоединённым к трансформаторной будке, потому что каждый дюйм его организма сотрясался азартно-испуганным драйвом, бравадой, сооружённой из воздушных замков, и с несколько истерическим смешком припомнил, что нечто подобное последний раз претерпевал в юном отрочестве, будучи тринадцатилетним шалопаем под пристальным надзором школьного инспектора, когда решил, невзирая на запреты и огромный риск неприятностей с родителями и властями, спалить старый рекламный щит, расположенный неподалёку от съезда к карьеру у Колсвилла, и спалил, за что поплатился строгим двухнедельным домашним арестом и лишением тех и без того скромных карманных денег, что выдавал ему отец, вплоть до поры, пока не покроется выплаченный городу штраф, что для мальчишки, склонного к пиротехнике, было жесточайшим наказанием, потому что другого способа раздобыть денег Кастиэль не имел – его попросту не брали на работу, зная о его опасных фокусах. Вот и теперь он ощущал, что грядущий вечер имеет все шансы аукнуться с не меньшими размахами, но уже припозднился отказаться, а значительной частью себя и не хотел вдобавок, и потому, собрав разболтанный разум в кулак, из Вэлли Фордж, практически через всю центральную часть города, по пробкам даунтауна и вечернему трафику, радуясь, что, по крайней мере, возвращаться в Браун Дир потом будет удобнее, направился в Ист Таун, минуя путаную развязку Фриуэй и параллельные мосты над рекой Милуоки, и позже, притулив хэтчбэк на обочине у крыльца претенциозного, в двадцать шесть этажей, небоскрёба-кондоминиума на углу Килборн и Астор-авеню, объяснялся со степенным консьержем-латиноамериканцем, въедливо спрашивавшим у незнакомца к кому и с какими целями тот наносит визит, и отрешённо удивлялся, на шестнадцатый этаж на лифте поднимаясь, отчего в столь современном жилье, едва ли больше десяти лет назад выстроенном, предпочли содержать консьержа, вместо того, чтобы оборудовать входные двери домофонами; впрочем, как в итоге счёл он, это вполне возможно, дань традиционной британской чопорности, влившейся в культуру Висконсина Большими озёрами и соседствующей Канадой. Несколько долгих минут он бездвижно стоял на площадке перед одной из двух дверей и с трудом силился унять сердце, колотящееся об рёбра в кликушеской суматохе, прежде чем осмелился в пластиковую коробку кнопку звонка вдавить, и сам поражался настойчивости, с которой продолжал, соответствуя наставлениям Донована, терзать разрывающийся мелодичными аккордами прибор до тех пор, пока не услышал гневливо-сухое полязгивание ригелей и за ним последовавший окрик:       — Да?!       Не больше выдоха миновало до резонного вопроса, заданного возмущённым хозяином непрошенному гостю, но Кастиэлю показалось, что целая вечность, ибо он от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах обмер и чуть не в прострацию впал, осознав, в каком виде ему открыл капитан, и чем, несложно догадаться, занимался перед тем, как он явился. К такому его жизнь определённо не готовила; в голове молниеносным каскадом пронеслись кадры того, как Винчестер спокойно нежился в ванной – на обнажённом плече офицера мелким рисунком опавшей пены поблёскивали пузырьки – и инсайтом под основание черепа укололи, шепнув неуместную идею, что между ним и капитаном не осталось ничего, кроме небольшого полотенца, держащегося на узких бёдрах волшебством честного слова.       — Какого хрена вы забыли здесь, капрал? — продолжил капитан чуть хрипловато, и интонации его, сменившие негодование на недоумение, выдавали, что тот явно ожидал обнаружить кого-то другого.       «Я бы и сам не против это понять», — подумалось Кастиэлю, пока он очумелым взглядом провожал маленькую капельку воды, сорвавшуюся с виска Винчестера и, очертив атлетический торс, затерявшуюся где-то среди нитей повлажневшего полотенца, и внимание его неожиданно привлекла и в извилинах нехорошей волной скомканного эха прокатилась тёмная лужица, глянцевой чернотой на светлых паззлах паркета собиравшаяся у правой босой стопы.       — Вы, кажется, поранились, сэр, — невпопад ответил он вполголоса.       Винчестер нахмурился, проследил за траекторией его взора, посмотрел на пол и сдавленно выругался, заметив, что по всему холлу наляпаны кровавые разводы, выругался снова, крепче и проникновеннее, и сорвался с места, куда-то вглубь квартиры, Кастиэля оставив в ошарашенной оторопи, как забыл о нём.       — Капитан? — осторожно окликнул он, склонившись через порог. — Я могу войти?       — Уж будьте любезны! — донеслось до его слуха приглушённым недовольством. — И дверь за собой закройте. Я не имею привычки посвящать соседей в свои дела.       Кастиэль повиновался. Аккуратно шагнул в холл, повернул латунную рукоять, запирая замок, огляделся, себя ощущая как в музейном зале или у алтаря древнего храма, куда допускались лишь избранные адепты, настолько подавляющей и властной была энергетика этого жилища, навеянная личностью её владельца или не поддающимся исчислению масштабом парадоксальной корреляции, испытываемой капралом в его отношении, сложно одно от другого отделить. Он недолго потоптался у входа в одиночестве, услышал, как где-то рядом, за стеной, бодро зашумела вода по трубам, и догадался, что Винчестер, для начала, счёл уместным закончить с душем, прежде чем позаботиться о распоротой – чем, интересно? – ноге; поколебавшись, опустился на край компактного диванчика, удобно расположенного в углу, и принялся с откровенным любопытством таращиться на доступную с его точки обзора обстановку кухни, от гостиной отделённой стильным, оборудованном барными стульями, островом, и самой гостиной, к сожалению, большей частью скрытой от обзора зонирующей перегородкой-стеллажом, и так увлёкся, что упустил момент, когда затих негромкий гул водопроводных труб, а после, ещё минут пять спустя, щёлкнул замочек и распахнулась дверь ванной комнаты, в холл выпуская капитана, уже в другом полотенце, большего размера, и внушительным пластырем на стопе в районе пятки, и сыроватый тёплый воздух, пронизанный запахом отдушки и, внезапно, дыма.       — Вы всё ещё здесь? — словно отчасти удивлённо, с прохладцей проронил Винчестер. Кастиэль стушевался.       — Вы сами позволили мне войти, сэр.       — Но не вход охранять, — парировал капитан. — До сих пор дверь моей квартиры не испытывала нужды в почётном карауле, — съязвил он, неспешной поступью двинувшись в направлении, очевидно, спальни, и с собой по пути прихватил с этажерки что-то, отдалённо похожее на фотографию в рамке.       Капрал не осмелился, да и не нашёл причин огрызаться, кроме того, если бы и попытался, то его, вместе с его шпильками, никто сюда не звал; в конце концов, именно он в чужой дом заявился без приглашения, с неясными целями, вытащил старшину из ванны и, чем чёрт не шутит, стал потенциальным виновником того, что старшина обо что-то порезался, вынужденный поторопиться и открыть ему, так что и чувствовал себя Кастиэль далеко не в форме для зубоскальства, кроме прочего, будучи слегка прибитым к полу шальным разбродом, воцарившимся во внутреннем диалоге от соприкосновения с бытностью мужчины, превратившегося в его персональное наваждение и проклятье, элементарно не нашёл бы достойного ответа. Он сменил холл на кресло в ансамбле мягкого уголка, по центру гостиной расставленного своеобразной акцентной зоной, и вернулся к занятию, прерванному насмешками Винчестера: продолжил во все глаза изучать доступные любопытству детали интерьера, в безотчётной дотошности выискивая малейшие штрихи, способные хоть немного приоткрыть завесу тайны над тем, чем живёт и дышит его командующий офицер в изоляции от должностных обязанностей, но и в самых смелых играх воображения ни на миг не допустил бы, что ярче любой безделушки или цветовых пристрастий о Винчестере поведает сам Винчестер, когда, вернувшись переодетым в непримечательную, без принта и логотипов, белоснежную футболку и простые синие джинсы, первым делом возьмётся не дурь из подчинённого выколачивать, а, вооружившись хозяйственной салфеткой и бутылкой с каким-то средством, распространяющим специфически-резковатый запах, скрупулёзно с пола кровавые пятна, успевшие заскорузнуть, затирать, не обращая на капрала ни единой крупицы внимания, и будет заниматься этим до тех пор, пока первозданный вид не вернёт паркету, и после, обратно в ванную убрав и тряпку, и средство, закроет створку и прижмётся к ней спиной, в рельефный рисунок дерева ладонями упрётся, будто сдерживая внутри нечто, исключительно ему известное, и удовлетворённо-напряжённым жестом одной из них тихо прихлопнет у косяка, чтобы потом устало смежить веки. Сколько капитан так стоял, отрешённостью в имманентности зацикленный, капрал не засекал, лишь выхватывал трепетом душевных струн, что слишком долго для неловкости.       — Капитан, с вами всё в порядке?       Винчестер открыл глаза и смерил Кастиэля надменным взглядом.       — Разумеется, — с достоинством проронил он и ушёл на кухню.       Вернулся он с парой светлого, заплаканного конденсатом пива, и двумя внушительными плоскими тарелками, наполненными разнообразной всячиной, от хрустких начос с соусами к ним, до на скорую руку, однако не без эстетики, тонкими полупрозрачными кружочками нарезанной ветчины, и, водрузив добытое изобилие по центру журнального столика, заглянул в бар, откуда извлёк бутылку явно очень крепкого алкоголя непонятной марки и два стакана, что захватил с собой, двинувшись к дивану.       — Простите, сэр, что… вы собираетесь делать? — рискнул спросить Кастиэль.       — Я собираюсь напиться вдрызг, капрал, — философским тоном объяснил Винчестер, посмотрел на капрала с немым упрёком, словно прогнозируемая перспектива действий сама собой разумелась, и добавил, сквозь дозатор наливая в один из шотов: — И до того, как начну, предлагаю вам либо присоединиться, либо уйти, коль скоро вы, очевидно, успели нашпионить всё, что вам было необходимо.       — Я не собирался за вами шпионить, — насупился Кастиэль. Винчестер с нескрываемым удовольствием сделал крупный глоток и усмехнулся.       — Действительно. А мой домашний адрес вам во сне приснился.       Кастиэль вспыхнул до корней волос: сны его были на редкость щедры на образ капитана.       — Полагаю, инициатива отправить вас ко мне исходила от всего отряда, и, уверен, больше остальных старался сержант Миллиган, — продолжил капитан равнодушно и с раздражённой пренебрежительностью покривился.       — Просто они беспокоятся за вас, сэр.       Винчестер одарил Кастиэля своим знаменитым, традиционно-снисходительным взором поверх кромки шота и, допив остаток бурбона, вскинул бровь.       — Не нужно обо мне беспокоиться. Я большой мальчик.       Уровень неловкости, неуместной и дискомфортной, втройне абсурдной в силу того, что Кастиэль не находил её истоков, прямо-таки зашкалил; он ощутил, что атмосфера на вдохах опаляет горло и изнутри лёгкие рвёт сотнями невысказанных слов и возражений, и аргументов чему-то, что никак не желало укладываться, формироваться в стройные мысленные цепочки, и давящий протест в солнечном сплетении едкой зарницей вспыхнул потребностью убеждать и настаивать, доказывать что-то, что-то изжить, противостоять чему-то фундаментальному, что взирало на него безотрадной фатальностью сквозь поблёкшую до полупрозрачной тины зелень.       — Я бы остался, — сказал Кастиэль, ничего лучше против затянувшейся паузы не изобретя, и подвинул ближе к краю второй шот. — Если вы и правда не против.       — Будь я против, не предложил бы, — безразлично пожал плечами капитан. — Единственное, на что в общении со мной вы можете твёрдо рассчитывать, так это на неприглядную правду.       И разлил в оба безупречно-прозрачных стакана, в приглушённом освещении по донышку голубоватыми тенями поигрывающих, на два пальца, и, не размениваясь ни на тосты, ни на лишний трёп, в полном безмолвии выпил, в один чёткий замах половину содержимого сдержанно сглотнул, как воду, как Кастиэль никогда не умел: он вообще не очень-то хорошо переносил крепкое спиртное, отдавая предпочтение пиву, винам, преимущественно красным, или, на крайний случай, шерри, но не спорил, цедил свою порцию потихоньку и помалкивал, лишний раз даже двинуться опасался, чтобы не нарушать хрупкого баланса, воцарившегося в комнате, и улавливал, хоть и не смог бы объяснить, откуда черпает настолько непримиримую уверенность, что именно сейчас, в данную минуту, Гарт вместе с ними присутствует незримой реминисценцией, словно они этой кромешной тишиной и отчуждённостью друг от друга тризну сакральной контрибуции ему отправляют, невзирая на кристальное понимание, что едва ли капитан стал бы размениваться на общепризнанные условности. Может, дело в том было, что, на капитана глядя, Кастиэль по мимике его, по поникшей, как от усталости, линии плеч, по теням, набегавшим на лоб, безошибочно угадывал мысли, ностальгической меланхолией исполненные, или в том, что сам, навязчивой идеей поглощённый, не в силах был отделаться от воспоминаний, словно суггестией внедрённых в нейроны, словно кем-то намеренно выуженных из-под сотен замков, навешенных на них в попытке достичь утоления печалей, и на смену кровавым кляксам, изводившим Кастиэля неделя за неделей, всплывали беспечные мелочи, не обременённые ни радостями, ни тоской, всякая мишура, особой семантикой не отягощённая: какие-то обрывки разговоров, пустой болтовни о погоде или местных сплетнях, совместные тренировки на полигонах или рутина с документами, покер затёртыми, вымахренными от частого использования, картами – как на подбор, мелочёвка, не вызывающая никакого отклика толком, кроме муторного промозглого сквозняка слева и бесстрастной необратимости, будто на всё это кем-то свыше поставлен штамп пережитка, чёрными чернилами прямоугольный оттиск, диагональю перебивающий фото на титульном листе досье. А потом вдруг отпустило, и Кастиэль не мог не заметить, что отпустило не раньше, чем Винчестер, допив бурбон из стакана, длинно выдохнул и откинулся на спинку дивана, прежде чем неожиданно встать и, сохраняя всё то же безмолвие, ненадолго отлучиться в ванную комнату, вернувшись оттуда с зажигалкой и початой пачкой Gitanes в руке, к ним присовокупив миниатюрную пепельницу, стоявшую на противоположном краю столика, Кастиэлем, захваченным остротой неизведанности, поначалу даже не замеченную.       — Не знал, что вы курите, сэр, — не сдержался Кастиэль, наблюдая за тем, как капитан, прикурив, глубоко затянулся крепким, ароматного купажа, табаком.       — Вы так удивлены, будто это единственное, чего вы обо мне не знаете, — резонно парировал Винчестер.       То, что в ответ сорвалось у Кастиэля с языка, было неслыханной дерзостью даже по его опрометчивостью очень расширенным меркам.       — Вы так удивлены, будто давали кому-нибудь хоть шанс себя узнать.       Капитан вскинул бровь и, сквозь сизовато-белые волны дыма, колеблющегося вокруг него невесомым облачком, смерил его озадаченным взглядом искоса.       — Чудненько, — вполголоса пробормотал он, ни к кому не обращаясь. Свёл брови на мгновение и произнёс, слова обволакивая степенной рассудительностью: — Я ваш командующий офицер, капрал, вы мой подчинённый, этого должно быть вполне достаточно для вас.       — Я говорил не о себе, — возразил Кастиэль.       — А я о вас.       — А я хотел бы узнать многое из того, что не вписывается в границы достаточного, — в припадке хмельной отваги ляпнул он.       — Например? — прищурился Винчестер. Кастиэль на мгновение растерялся.       — Не знаю… какую музыку вы любите?       Капитан долю секунды хранил молчание и вдруг негромко рассмеялся.       — Весьма оригинально, — он покачал головой и кивнул на центр, подмигивающий параметрической лесенкой. — Послушайте сами.       Кастиэль предложением воспользовался незамедлительно, потому что, признаться, сам не осмелился бы просить у Винчестера разрешения поближе рассмотреть его аудиосистему, состоявшую из непосредственно центра, стерео и двух усилителей, для колонок и отдельно убойных Стаксов, наушников с баснословной стоимостью и буквально незабываемым звуком; он неплохо разбирался в подобной технике, наверное, оттого, что не мог её себе позволить: в среднем, цена лишь центра, водружённого на специально отведённую под него полку стеллажа, варьировалась от двух с половиной до трёх с половиной тысяч долларов, в какую сумму офицеру, не обременённому семейными расходами и потому способному производить своему банковскому счёту настолько безжалостные кровопускания ради аудиального удовольствия, обошлась стереосистема, Кастиэль и подсчитывать бы не взялся, и не только из тактичности, и отдельной строкой в списке настоящего эксклюзива шли Стаксы, чья минимальная стоимость ещё год назад составляла четыре-шесть тысяч, её, впрочем, полностью заслуживающие, потому что найти столь чистое и объёмное воспроизведение, технологией электростатики возведённое в непогрешимый абсолют, в других наушниках не представлялось возможным, и он с лёгкой грустинкой подумал, как теперь станет слушать что-то, не выдерживающее с ними никакой конкуренции. Оглядев их со всех сторон, он с трепетно-восторженной миной накинул на уши мягкие амбушюры и сыто смежил веки, осязая, как по губам расплывается блаженно-глупая улыбка, и опустился прямо на пол, ноги сложив по-турецки, на мохнатый светлый ковёр, раскатанный по паркету акцентом, и в близком к экстатичности упоении впитывал льющиеся сквозь динамики словно непосредственно на слуховой нерв аккорды, роскошные и расточительные, окружающие со всех сторон мозг, расплывающийся в черепной коробке лужицей, мелкой рябью вибрирующей в такт сочным басам и расширенной полифонической структуре гитарного соло, где каждый изъян и каждое достоинство исполнения на поверхности. Капитан, как выяснилось по плейлисту, помимо того, что завзятый аудиофил, ещё и заядлый меломан: среди десятков роковых композиций целыми сессионными записями попадались нео-джаз и блюз, песни Нины Симон и полные альбомы Black Sabbath, Дэйв Брубек и AC/DC, и какие-то оркестровые концерты с соло для трубы, и капрал понимал, что просидел бы у этой полки всю ночь, а лучше до тех пор, пока не переслушал бы всё, что имелось на внушительном внешнем накопителе, владельцем в слот для носителей информации вставленном, как нетрудно догадаться, чтобы больше никогда не отсоединять без крайней необходимости, и чувствовал себя как в пещере какого-нибудь джинна или Али-Бабы, с самым заманчивым, самым волшебным сокровищем, какое только существует на планете – музыкой, и он наслаждался ею, практически отрешившись от реальности в гармонии звуков, пока вдруг не заметил, как капитан с неуловимой ироничной улыбкой созерцает его из-под полуприкрытых век, и взгляд его, в сущности, был таким… мог означать что угодно, и, в первую очередь, то, что Кастиэля заставило, смутившись, пересесть, что капитану, очевидно, показалось забавным, потому что улыбаться он принялся ещё шире.       — Не думал, что в число ваших музыкальных пристрастий может входить классический рок, — хмыкнул офицер, когда Кастиэль снял наушники.       — А что, как вам казалось, могло входить в число моих музыкальных пристрастий? — вскинул бровь капрал.       Алкоголь томным интимным теплом растекался по артериям, окутывал голову, в нейронные цепи впитывался шероховатой воздушной лёгкостью, и Кастиэль, прежде настороженный и тревожный, каждую секунду подвоха ждавший, как на минном поле, постепенно ослаблял вожжи, терял тот панический саспенс, что терзал его по пути к квартире капитана, даже удивлялся немного, что так сильно нервничал – пусть и не тщился иллюзиями на счёт Винчестера – и поддавался острейшему любопытству ко всему, что его окружало, что так или иначе связывалось с мужчиной, которого он на протяжении многих месяцев тайно вожделел, или искренне надеялся, что влечение его оставалось тайной, и оно струилось в нём невесомой вдохновенностью, каким-то безграничным предвкушением мечты, в переплетении морской синевы, плещущейся в радужке, поминутно вспыхивающей искорками манящего соблазна. Будь у него возможность понаблюдать за собой со стороны, он бы смутился того обожания, что взглядом изливалось на сидящего напротив офицера, и даже странно, что сам офицер этого не замечал… или предпочёл не заметить.       — Не знаю, — с добродушной снисходительностью протянул Винчестер. — Тейлор Свифт?       Кастиэль прыснул.       — Я, конечно, всегда знал, что мнение ваше обо мне крайне невысоко, капитан… — он хихикнул. — Вы как-то пару раз даже оказали мне честь об этом сообщить, но я и не предполагал, что всё настолько плохо.       У капитана была на редкость приятная улыбка: мягкая, красивая, толику отрешённая и покровительственная, сдержанно-искренняя и правдивая, и какой-то заповедной эфемерной грустинкой подкрашенная, приподнимала уголок губ и на веснушчатой, чуть впавшей, щеке трогательную юношескую ямочку пропечатывала, скидывала с вечной отчуждённостью скованного безупречного лица холодность и непреодолимость статуса, расцвет молодости превращала в сияние юности, разгоняя абрис взрослости, обычно бесстрастностью посверкивавшего в бездонной черноте зрачков, и Кастиэль неподдельно жалел, взирая на преображающегося воодушевлённостью собеседника, что тот не имеет привычки улыбаться чаще, что, надевая форму, интегрируется с её концептуальным значением и без жалости на величественный алтарь принципиальности приносит свою человечность, вероятно, многим более сердечную и честную, чем у абсолютного большинства людской массы, встреченной Кастиэлем за двадцать шесть лет жизни. Он не заметил, как окончательно расслабился, и как пропадом провалились тягостные заботы и тоска, как отпустило щемящее отчаяние, на задний план отошло, перебивалось на галёрке незначительными всплесками, неубедительными и чересчур вялыми, чтобы пытать, как в стёртые наркотические конфабуляции превратилось, ничтожные, словно оскоплённые и обеззубленные, нестрашные вовсе; не заметил, как на замену в разум влилось мечтательное умиротворение, игриво-воздушное и соблазнительно похрустывающее солоновато-сладкой корочкой попкорна, пощипывающее нёбо лопающимися пузырьками ледяной кока-колы, освежающей в летний зной, и дух захватывающее предвосхищением чего-то невероятного, интуитивно очевидного и непререкаемого, и настолько желанного, что заставляющего любую мысль о себе прогнать, не думать – чувствовать, вдыхать, катать по языку, рецепторами алчно впитывая нюансы, тактильно осязать и высчитывать в ритме пульса, но ни в коем случае не думать, ибо раздумье удел несчастных, а Кастиэль в тот момент был тихо счастлив и к чёрту посылал причины. Он смеялся, шутил, порой неуклюже, тем придавая шуткам комичности, и не испытывал обиды, понимая, что сам и является источником доброго смеха, низковато-вибрирующими тихими обертонами баритона срывающегося с уст капитана, и не стремился доказывать собственной значимости, преодолеть огромную пропасть, расколотую между ними экзистенциальной сейсмоактивностью, и ни на мгновение не забывал о том, где он, с кем он, не забывал об иерархической субординации, и различиях мировоззрения, и разнице в возрасте, небольшой, и вместе с тем особо отчётливо ощущаемой инстинктами, ибо именно в этом обретал уникальную прелесть, едва ли вмещающуюся в какие-то термины. Будто замкнулся целый мир бетоном и сталью стен, наглухо изолированное измерение создал ненадолго, во имя самосохранения или оторванности от проблем, убежище от чего-то ужасного, на что был щедр там, за границами квартиры, залитой бархатистым, оттенка топлёного масла и янтаря светом, и здесь выражался в общности, сдержанной приязни и неприкрытом единстве мнений, в перемежённых уютным теплом марочного бурбона беседах о музыке, о достижениях искусства, кинематографа и инженерии – темы цеплялись друг за друга, ассоциативными цепочками выливались следующая за предыдущей, без запинок и неловких пауз, нагнетались порой в проникновенных дискуссиях или центростремительной обоюдоостростью вторили унисоном единомыслия, выпрядали шёлковую нить общения, вербально-невербального комфорта, ненавязчивым флёром их обоих, таких диаметрально полярных, внезапно сводящего в точке отложения радиуса. Лишь единожды их разговор прервался условной тишиной, когда капитан, до того время от времени с лёгким неудовольствием лениво посматривавший на пепельницу с единственным окурком, сиротливо скрюченным на толстом донышке, поднялся и, прихватив её с собой, перешёл в кухню; Кастиэль, ненадолго предоставленный самому себе, принялся на новом витке интереса жадно изучать интерьер квартиры: осматривал, мысленно прикидывая изначальный проект, перепланированную гостиную, выдержанную в контрасте светлых и тёмных тонов с исключительным ярким цветовым акцентом на зонирующей перегородке колера сочной апельсиновой корки, и полки, плотно заставленные книгами, чьи кое-где потёртые корешки свидетельствовали, что для владельца они служат отнюдь не украшением, дверные косяки смежных комнат, вписанные в панельную отделку стен гармонично-гладкой плавностью, пару фотографий в рамке, застывшим кадром изображающие лет двадцати семи лохматого парня, в чьей внешности безошибочно угадывалось семейное сходство с Винчестером, и ухоженную комнатную пальму в углу, высотой совсем немного не достигающую потолков, и, с особой тщательностью, водружённый на широкий подоконник прямоугольный керамический сосуд с бонсай. Хоть капрал и раньше постоянно сосредотачивался на нём вниманием, не осмеливался задавать капитану вопросов или подойти, и только сейчас решился, в горло замахнув маленьким глотком остаток бурбона из стакана, более обстоятельно рассмотреть миниатюрное деревце, с явной любовью и кропотливостью доведённое до совершенства формы. Он замер примерно на расстоянии ярда от окна, опустился на одно колено, снизу вверх на фоне стеклопакетов, налившихся фиолетовой тьмой, наблюдал чёткую симметрию композиции, практически безукоризненную, как по листу ватмана вычерченную уверенными строгими линиями, основательную алгоритмами, и вопреки тому нежную, таящую природную свежесть тончайшим ароматом хвои и ранимость жизни, соком бьющейся в каждой иголочке, и поднялся, шагнул ближе, неудержимым шалым порывом движимый, остановился в восторженной насторожённости, почувствовав, что за спиной его, в каких-то дюймах символических, молча стоит капитан – и был готов к упрёкам, но их не последовало, и потому он протянул руку и кончиками подрагивающих от волнения пальцев прикоснулся к упругим веточкам невесомо, ласково поглаживал, перцепцией и грохотом ментальности оглушённый, и едва ли отдавал себе отчёт, что взвинчен многообразием и фантазии, и реальности, настолько всё в голове перепуталось: прохладная колкость на подушечках и жар выдоха, от шеи к ключице нисходящего интимной вкрадчивостью, нарочитая идеальность шедевра и усердие, скрытое за ним, и свобода дозволенности, невозбранности выбора, и близость, что предвкушением тактильного контакта по позвоночнику вьётся к шейным позвонкам; Кастиэль с трудом преодолел каприз нежно сомкнуть ладонь и глаза закрыть в истоме, и податься назад, откинуться на широкую грудь в полном безволии. От этого марева хмельного его капитан избавил – и не догадываясь, как Кастиэль был ему в тот момент благодарен – кисть медленно подвёл, подхватил на неё запястье Кастиэля и аккуратно отстранил, вполголоса озвучив:       — Это очень хрупкое растение.       Кастиэль и сам не понял, побледнел он или покраснел, но лицо как кипятком обварило, сразу после пригоршней снега охладив.       — Простите, сэр, — попросил он. Взметнул стремительный взгляд к глазам и моментально отвёл застенчиво. — Оно очень… — капрал осёкся и не стал продолжать, осмыслив, что не хочет плодить банальность. — Вы удивляете меня, капитан.       — Что, опять? — усмехнулся Винчестер и долил по стаканам бурбон.       — Глядя на вас, довольно сложно представить, что вы находите время для бонсай, — объяснил Кастиэль.       — Вас, капрал, проще представить без формы, но я ведь не жалуюсь, — с иронией фыркнул офицер и вдруг недоумённо нахмурился на краткий миг и, как показалось Кастиэлю, сверх всяческой меры подобным заявлением обескураженному, даже смутился в мимолётной неловкой паузе, чтобы, сдавленно прыснув, добавить: — Что вас, собственно, подтолкнуло поступить в академию?       Кастиэль, хоть виду и не подал, мысленно, не без удовлетворения, рассмеялся над тем, что он, как выяснилось, не единственный в мире парень, обречённый под светлым хмелем говорить глупости, расположился на диване у подлокотника, принял шот, на треть наполненный алкоголем и, дождавшись, пока капитан устроится напротив в кресле, ответил:       — Образование, сэр. Я не мог позволить себе университет, а контракт с департаментом обеспечивал мне шанс на обучение в колледже, поэтому…       — Отставить, — мягко перебил Винчестер, и Кастиэль, ведомый въевшимся в извилины рефлексом, безропотно замолчал. — У вас на лбу написано, что вы насквозь идейный, — вымолвил капитан, вскинув бровь. — Так в чём ваша идея заключалась? Снимать котят с деревьев?       Кастиэль невесело хмыкнул и отпил из стакана, откинулся на спинку дивана, приветливо охватившую усталые плечи, и отпил снова, неосознанно пытаясь собрать внутренний диалог, последовательными репликами спонтанно разбежавшийся по закоулкам нейронных цепочек, в цельный гештальт, сформировавшийся многие годы назад и до сих пор, и как он предполагал, впредь на многие годы, незавершившийся. Ему хватило бы двух пальцев, чтобы перечислить тех, с кем он это обсуждал, и даже думать, вспоминать себе приучился запрещать, чтобы напрасно не тревожить ум необратимостью свершённых поступков, муторной несвоевременностью раскаяния и бесконечной метанойей, множащей фантомы и ложные проекции, линии вероятностей прописывающей сплошными «если бы», и, конечно, страхом отверженности, безостановочно терзавшим его всю юность, и до феноменальности странно, что ныне, вслед за неосторожным неведением прозвучавшего вопроса, сердце его не откликнулось тоскливым надсадным поскрипыванием, лишавшим Кастиэля рассудка долгими ночами, проведёнными в казённых постелях, наоборот, совсем светло и спокойно стало, как какая-то кристальная прозрачность обволокла его, рассредоточила восприятие на настоящее и прошлое, неповторимую способность размышлять непредвзято подарила на какой-то короткий момент.       — В чувстве вины, — ёмко проронил он.       — Что вы имеете в виду?       — То, что я спалил свой дом тринадцать лет назад… вместе с родителями, — ровным тоном объяснил Кастиэль. Он понимал, что капитан может осудить его, превратно понять, поставить на нём крест, как на профессионале, и навесить ярлык психа, требовать на основании информации, в личном деле отсутствующей, освидетельствования, многое может, и почему-то, тем не менее, был уверен, что для начала просто выслушает. Иначе бы не спрашивал. — Я был неуправляемым подростком под домашним арестом, сэр, и едва ли представлял, что всё так закончится.       — Как вы выжили? — после секундной паузы спросил Винчестер.       — Не знаю. Точнее… — Кастиэль тихо выдохнул. — С моей мансарды огонь в цоколь перекинулся по забитому листьями жёлобу, в подвале нашлось, чему взорваться. Родители погибли, а мне повезло всего лишь наглотаться дыма.       — И вы считаете правильным всю свою жизнь построить вокруг мести?       — Я бы предпочёл думать, что это искупление.       — Тогда бы вы остались в гражданском секторе, капрал.       Кастиэль блёкло улыбнулся и бросил на капитана взгляд искоса; долго, с минуту, самым неприличным образом пялился, в ленивой синхронности по черепной коробке прокатывал концепт, преподнесённый ему Винчестером, как на блюдечке с золотой каёмочкой, и удивлялся отрешённо, что никогда и не пытался даже на себя с подобной точки зрения взирать, поддавался рефлексии, анализировал генезис придирчиво и, зашоренный своей, возможно, иллюзорной нравственностью, находил только чувство невосполнимой вины, неспособной когда-либо искупиться, и потребность самооправдаться, «исправить» неисправимое, каждым своим шагом по периметру возвращался в дом, где когда-то погибли отец и мать, и их печальную судьбу на любого из спасённых проецировал, и неожиданно постиг сейчас, что, действительно, всякий раз легче становилось после того, как помогал кому-нибудь избежать жуткой участи, не радостно, не гордо, без триумфа, только с облегчением, потому что затихали угрызения совести, и возвращалась уверенность в том, что он имеет смысл существовать, отняв у пламени жертву, что тот счёл своей по праву. Почему он не допускал, что мстит, почему не видел признаков вендетты в своём упорном навязчивом желании отрекаться от подруги, друзей, свободного времени, почему, выбирая между противопожарной обороной и медициной, предпочтение отдал не последней? Сотни сложных вопросов пробудили в нём слова капитана, ёмко и ровно, с прикладной диалектичностью высказанные, пронизанные убеждённостью эмпирики и прагматичного веского знания, не нуждающегося в доказательствах, и ему лишь предстоит в полной мере осмыслить их, сжиться с ними, примерить, приноровиться к новым граням и рамкам зоны персонального психологического комфорта, ими раздвинутого или, наоборот, стиснутого, а пока Кастиэль поддавался хмельному безразличию к прошлому, в эгоистической потребности в покое утопал, и отвлекался, большую часть бытности на имплозивных сотрясениях замкнутый, на человеке, приоткрывшем ему иной горизонт самопознания, и погружался в самодостаточное гало, плотной завесой отделяющее от чуждого вмешательства, на капитане Винчестере, в мнимой безучастности шот подносящем к губам непринуждённым жестом. Хотел бы Кастиэль знать, что происходит у него в голове, о чём он думает, какими информационными блоками оперирует, на каких языках свой внутренний диалог ведёт, и уже не страшился своей пытливости, преодолевшей границы и злости, и похоти, и неизведанного, словно возвысившейся над ними, мчащейся к чему-то ошеломлённо-абиссальному, чего он не понимал и понимать не хотел до тех пор, пока не начнёт чувствовать.       — Почему вы больше не называете меня по имени? — тихо спросил он, долгий, почти вызывающий визуальный контакт инициируя.       Капитан уголком губ усмехнулся и пригубил из шота, голову склонил на подголовник, светловолосым виском к мягкому шениллу прильнул, несколько секунд молчал, созерцал Кастиэля нечитаемым взором, в неярком диодном освещении сиявшим отблеском чего-то энигматично-древнего, и наконец проронил:       — А вы меня почему?       Кастиэль неуловимо нахмурился, осязая, как знакомая жаркая волна поднимается от челюсти к скулам.       — Не думал, что это уместно.       — Вот и я не думаю, — с лукавой улыбкой произнёс капитан.       Может, Кастиэль воспринял бы это как своеобразное предостережение, но слишком отчётливо в вибрирующем сочном тембре слышал нечто расплывчато-двусмысленное, туманным подтекстом полнящееся и многосложным эхом прокатившееся по теменным костям, чтобы инъецироваться в подреберье в трепещущее сердце и по всему организму растечься тёплой истомой, невероятно властной, требовательной, красочной иллюстрациями и сладкой реминисценцией азартного предвкушения вминающей кадык в горло убийственно-нежной хваткой; он не спорил с тем, что ощущал, не был в силах попросту, вдохнув в лёгкие до отказа экспрессивность предвидения, как чистые озёрные воды, и, уже не скрываясь, на офицера смотрел в рассеянной бесхитростности, запоминал его таким, как сейчас – приятным и невозмутимо-податливым, щедрым на запрятанное, в невольной откровенности говорящего о себе без умолку немыми точками с запятой, любовался им, и в аккомпанемент сумбурным затухающим мыслям щурился, и дремотно взмахивал ресницами. И не поймал мгновения, когда заснул, плавно скатившись в бессветие не-бытия, где прежде мрак изводил его неутолимым вожделением, где похоть в агонию ввергала рассудок, и эго билось пойманной беспомощной птичкой, истерическими восклицаниями выкрикивая протесты и возражения, к собственной, алчной до предосудительных импульсов, психике взывало, и где теперь воцарилась шепчущая тишь, приглушённым желтовато-бежевым светом объятая, преисполненная ароматами дорогого бурбона, качественного табака и элегантного парфюма, где золото на индиго переливалось благородными отблесками, и значимость, что бы ни включала в себя, правила выверенными щелчками метронома, согревая продрогшие руки окончательной и полной безопасностью. Он давно не спал так крепко и так спокойно, и давно не просыпался столь отдохнувшим, вопреки тому, что сбоку на талии кожу рассекло следом от ремня форменных брюк, и манжеты на перекрученных рукавах врезались в запястья, невзирая на крепкий многолетний алкоголь, по пробуждению назойливо шумевший о барабанные перепонки лёгким похмельем, и узкие даже для его не особенно широких плеч диванные подушки, к которым в изголовье прибавилась ещё одна, плоская, в тёмной наволочке, благоухающей саше на лаванде и мяте, явно из хозяйской спальни выделенная капитаном для втихаря уснувшего подчинённого, равно как и пушистый тёплый плед, накрывавший его уютным облачком от щиколоток до шеи. Кастиэль слегка растерянно, в смятенной суетности по сторонам осмотрелся и ладонью потёр лицо, на краткую терцию засомневавшись, не привиделся ли ему ненароком минувший вечер – настолько первозданная чистота вновь в гостиной главенствовала, и свежесть утреннего прохладного бриза, через приоткрытое кухонное окно врываясь, выцеловывала по немного помятым щекам бодрящие абстракции – и переполошился, отчётливо вспомнив, что сегодня с восьми до восьми у него двенадцатичасовое дежурство, и сел на диване, лихорадочно соображая, куда в хмельной беспечности зашвырнул форменный китель, как вдруг из второй комнаты, дверь в которую располагалась в противоположном углу от двери в спальню, вышел Винчестер, в руке держа плечики с накинутым на них кителем, по рукаву увенчанным двумя нашивками.       — А я-то думал, куда он делся! — вырвалось у Кастиэля. Капитан бросил на него надменный взгляд сверху вниз и хмыкнул:       — Валялся мятый, на полу, у кресла. Кажется, вы на него тарелку с чипсами опрокинули.       — Простите, сэр, — виновато попросил Кастиэль и потупил очи, и сам не понимая, отчего робеет: оттого, что, как нетрудно догадаться, развёл свинюшник в этом храме порядка или оттого, что капитан, к форме питающий какую-то патологическую трепетность, счёл, что привести китель подчинённого в надлежащее состояние меньшее оскорбление, чем терпеть столь вопиющую непочтительность к служебной атрибутике.       — Не стоит. Я сам поставил её на край стола, — отозвался капитан с ироничным великодушием и, стряхнув с лацкана несуществующую пылинку, добавил. — Я сварил вам кофе. В ванной, на полке у зеркала, новая зубная щётка и станок. Надеюсь, — хмыкнул он, — вы не собирались явиться на дежурство в столь жалком виде?       — Нет, сэр, — обескураженно пролепетал Кастиэль, ощущая непреодолимое желание спрятаться под диваном.       — Чудненько. Чистые полотенца на вешалке справа от двери. И поторопитесь, капрал, время начало восьмого.