«Обратная тяга»

Portwave – AP0L0GIZE Portwave – Your Eyes Portwave – My Emotion Portwave – Epigram [Strivens remix]       Нынешнее утро капитана крайне мало отличалось от сотен предыдущих, как обычно: пробуждение, умывание, беговая дорожка, тренировка на пресс и плечевой пояс, упрямая и волевая, вопреки странному головокружению, внезапно накатившему на виски от затылка, и лёгкому приступу тошноты, развеявшемуся следом за несколькими крупными глотками минеральной воды, контрастный душ и плотный завтрак собственного приготовления, чашка ароматнейшего кофе у окна, за которым снег пушистыми хлопьями сыпался на подёрнутый сиреневатыми тенями сумерек даунтаун, расстилающийся словно у подножия жилого комплекса «Regency», где четыре с половиной года назад Дин обзавёлся квартирой и вплоть до сих пор, приближаясь к широким, в пол, окнам, вспоминал, как Сэмми подтрунивал над ним по поводу выбора шестнадцатого этажа, хотя в небоскрёбе на продажу выставлялись и другие апартаменты, расположенные намного ближе к земле – младший брат лучше чем кто-либо, был посвящён в секрет, заключавшийся в том, что он, тактично выражаясь, не любит высоты, а если говорить прямо, то боится самым натуральным образом, и никогда не подходит к балконным перилам, и самолётами предпочитает не летать – и действительно, первые месяцы Дину приходилось несладко, особенно пока продолжался ремонт, но потом он, как и предполагал, свыкся, преодолел давний, ещё с детства в нём застрявший страх, и теперь едва ли согласился бы сменить панорамный вид озера и набережных, мегаполиса, вслед за погодой сменяющего окрас от изумрудной зелени к рыжевато-бордовым всполохам и, наконец, в первозданную белизну погружающегося, на скучные кусты и идеальные газоны, составляющие предмет патологической страсти жителей пригородных кварталов, и жалкую псевдоэстетичную обшивку их домиков, как один, окружённых белым заборчиком. Он минимум единожды в день пару минут выделял на то, чтобы в умиротворении постоять на кухне или, пододвинув один из стульев, присесть в аккуратном свободном уголке между островом и кухонными тумбочками и, скатав полотна жалюзи, наслаждаться уединённой тишью под аккомпанемент кофе, горячего и бодрящего, с пряной горчинкой и неуловимыми тёплыми тонами шоколада, любоваться хмурыми зимними рассветами или бликами солнца по иссиня-зеленоватой водной глади Мичиган, летними ливнями или гнусноватой ноябрьской моросью, стекающей по тонированным оконным стёклам уютной квартиры, где всё, от планировки до интерьерных тонкостей, обустроено так, как ему нравится, и всё исключительно ему подчиняется, как он и желал. Нигде Дин не чувствовал столь отчётливой безмятежности, как дома, в интимной сокровенности сроднившихся стен, отделяющих его практически от любых забот, что там, за их границами оставались, будто без дозволения не имели ни единого шанса переступить порог, и именно из-за этого крайне нечасто приглашал гостей, будь то близкие друзья, семья или, тем паче, случайные знакомые – им не место здесь, в выверенном порядке, доведённом до совершенства, в комфортной предсказуемости, в изученности и плавной ритмичности его быта, неизменно на синкопы сбивающегося от чуждого вторжения. Капитан туманно, с томной ленцой улыбнулся, заметив, как внизу, у обочины, неуклюже пытается припарковаться миниатюрный жучок, и допил из внушительной чашки, поднялся, барный стул пристроил под выступ острова, единственной в квартире, не принимая в расчёт журнальный столик в гостиной, поверхности, пригодной для принятия пищи, и в задумчивой отрешённости вымыл посуду, что после, тщательно просушив полотенцем, убрал в навесной шкафчик, переместился на диван, прикидывая, чем бы заняться: рано, начало девятого только, в аэропорт им с Ником надо попасть к часовому рейсу, и значит, ближайшие сорок минут можно потратить в своё удовольствие, на книги или новости по TV, или музыку, на крайний случай, хотя в последние пару недель Дин начал замечать, что что-то не то творится со стереосистемой, звучание с колонок нормально воспринимать не мог из-за явственного несовпадения в громкости воспроизведения, и даже в наушниках отчётливо слышалось, что баланс сбивается, пространственное построение многоканальности ломая в какофонический кошмар – жаль, если проблема где-то в микросхемах или проводах притаилась, неизбежно придётся везти технику в сервис, на гарантийное тестирование, а перспектива на длительный срок остаться без музыки казалась ему крайне отталкивающей. Мысль эта, посещавшая капитана с занудной периодичностью, в очередной раз пробудила в нём удручённую досаду, как и всё, что шло не по плану, и он решил, что, сидя дома, за любым занятием, только напрасно настроение, неожиданно лёгкое и приподнятое, испортит, и потому переоделся, сменил излюбленную белую футболку и джинсы на светлый, из хлопковой пряжи, пуловер и брюки, накинул на плечи строгое, без лишней фурнитуры, полупальто и, убедившись, что документы с ключами в кармане, спустился на парковку, к холодной, сияющей вороными крыльями импале, и, пока двигатель прогревался до приемлемой температуры, в списке контактов смартфона нашёл номер Николаса.       — Ты готов? — вместо приветствия спросил он, когда Ник поднял трубку.       — На девять же договорились? — удивился тот. Дин изобразил шкодную гримаску и ответил:       — Брось. Давай прогуляемся перед вылетом, — предложил он. — Съедим по блинчику или просто пройдёмся.       — Дин… — растерянно, словно смешавшись, протянул Николас, и капитану показалось, что тот расстроился. — Я не против, — после короткой паузы добавил Ник. — Всё равно ещё вчера собрался.       — Тогда минут через десять выходи.       До многоквартирного дома, расположившегося на углу Джексон и Меномони-стрит, Винчестер добирался чуть дольше, чем обещал: у банка и под развязками Лейк Фриуэй попал в пробки, рассасывающиеся, пожалуй, только по ночам, и да то не наверняка, и к тому моменту, как миновал внушительную, по площади способную сравниться с небольшим кварталом, парковку напротив высотки, где Николас снимал свою скромную конурку, Никки, через плечо перекинув широкую лямку тяжёлой сумки, уже стоял у подъезда и экс-любовника встретил пристальным и упрекающим взглядом сквозь недовольный прищур. Капитан был рад возможности увидеть его перед отъездом и попрощаться, особенно, учитывая, что нынешним полуднем Николас вылетал не на короткий уик-энд, а в Нью-Йорк, на полугодичную стажировку в известную в богемных кругах выставочную галерею, куда его, недавнего выпускника факультета теории и истории искусств и обладателя гордой степени магистра, пригласила Карен Лерой, значительная фигура в околотворческой среде: в конце ноября, когда Дин с Ником выбрались прогуляться, парень взахлёб рассказывал, что она обеспечила старт большинству наиболее ярких дарований последних десяти лет, и её внимание к его художественному портфолио, даже и не принеся немедленного результата, совершенно точно не ускользнёт от потенциальных заказчиков или работодателей – светился весь от восторга и предвкушения, с нетерпением ждал подписания контракта, постоянно спрашивал у Дина, будто он всерьёз мог претендовать на высокое звание критика, на самом ли деле написанные им работы так хороши, чтобы кто-нибудь за них заплатить пожелал. Дин мало разбирался в художественных тонкостях, но искренне считал, что Ник талантлив, и провожать его сегодня вызвался сам, Нику и просить не пришлось, потому что считал, что тот заслуживает самого лучшего, какое только у судьбы припасено, будущего. Погрузив сумку и чемодан в багажник, капитан поинтересовался, чем бы Николас предпочёл заняться до аэропорта, со смехом оговорившись, что секс в заявки не принимается, и тот, якобы насуплено, отмахнулся, сказав, чтобы Дин определялся сам, и он определился; прекрасная погода накрыла город, засыпала улицы чистейшим снегом, подёрнула озёрные берега рыхловатой наледью и сказочно-красивыми, как в рождественских фильмах, хлопьями опадала из низковатых светло-серых облаков, приятным освежающим ветерком целовала щёки до бледноватого румянца, и Дин, к зиме питавший особенную слабость, повернул импалу в сторону Ветеранс-Парка, и, миновав его по Лагун Драйв, остановился у гавани Милуоки, недалеко от магазина игрушек и кафе с открытой террасой, пустой, конечно, и вместе с тем сквозь большие окна открывающей взгляду доступ во внутренние залы, манящие теплом и уютной суетой официантов. Они уселись за столик, друг напротив друга, и болтали, обменивались сплетнями и делились личным; Дин вкратце, не углубляясь в детали, рассказывал, как на стены от скуки бросается в отстранении, ворчал, что отвыкнет работать и командный тон растеряет, и Ник над ним, разумеется, хихикал, говорил, что ему полезно какие-то крупицы времени иногда посвящать только себе и своей личной жизни, и немедленно опять принимался хихикать с едким сарказмом, в нарочито-театральной язвительности вспоминая, что у Дина нет и быть не может никакой личной жизни. Нечто в его до черноты тёмных глазах капитану по рёбрам, как прутиком по металлической ограде, прокатывалось с тонким полязгиванием, как с тоскливо-меланхоличным звоном тревожило нервы, порой на горле мягко стискивало пальцы и в виски намёком билось, просачивалось от кончиков пальцев, соприкасающихся интимной случайностью, под солнечное сплетение громоздким осознанием и отпускало, прощая, не навязывало ни чувства вины, ни жажды что-то исправить, будто так и было предрешено, и единственное, о чём капитан сожалел, глядя на то, как Ник упрямо стремится в чём-то ему не признаться, так в том, что не умеет, не предназначен, отвечать на чувства, им нечаянно пробуждённые в иллюзорно-хрупком талантливом мальчике, хоть, может, где-то в глубине души и хотел бы, и удивлялся лишь тому, как не догадался, настолько очевидного раньше не рассмотрел, вопреки тому, что и в людях неплохо разбирается, и в душах проницательно читает. Он внезапно в себе чудную склонность молчать обнаружил, улыбаться в тихом отклике на слегка мешкотный трогательный щебет Ника, пить великолепный зелёный чай, вяжущей терпкостью обволакивающий нёбо, и отрешённо думать о чём-то, что не задерживалось в извилинах ни терции, проскакивало мимо, обрывками цеплялось за внутренний диалог и молниеносно таяло, подобно снежинке на ладони, и казалось ему, что он наблюдает за чем-то неповторимым, колоссальным в космогонических масштабах, за личностью, что преодолевает хлёсткие импульсы генезиса ради долга перед самой собой – нечасто ему такому зрелищу свидетелем стать выпадало – и после тоже, когда последний кусочек блинчика отправился в рот, и в высоком стакане Никки опали сливки над коктейлем, когда, вернувшись в салон Шеви, Дин тщательно объезжал городские пробки, чтобы в аэропорт не опоздать, они хранили безмолвие, но теперь вместе, и тем друг другу больше сказали, чем вместили бы любые, самые витиеватые слова.       В зале ожидания стало хуже, как обычно и случается: Николас занервничал, измерял крошечный закуток, где они приглашения к терминалу ждали, порывистыми шагами, подошвами кроссовок по напольному покрытию дробь отбивал, метался, подточенный незваными сомнениями, останавливался, испытующе созерцал Винчестера смятенным взором, и капитану не составило бы затруднений помочь издёрганному художнику, брякнуть что-нибудь безучастное, грубовато-беспечное, оправдаться занятостью и уйти, не оставив выбора, но он хотел, чтобы Ник выбрал, выбрал сознательно, и после не сожалел ни секунды о том, что правильно, не укорялся за то, что кем-то направлен был, и потому продолжал оставаться рядом, иногда на табло косился украдкой, и заставлял себя проглатывать рвущееся с уст утешение. Он несвоевременно осмыслил истоки всего, что связывало их, пропустил мимо ментальности, сосредоточенной на собственных константах, что-то значимое, свалившееся на Николаса, юного ещё и склонного к неуместной сентиментальности, многотонной бетонной плитой, но знал этого парня, как никто другой, и испытывал к нему нечто, по его строгим суровым максимам, стократ лучшее, чем романтическая сахарная чепуха, ненадёжная насквозь и недолговечная, и наверное, поэтому в тот момент, когда Николас, электронные строки оповещения о вылете прочитав, длинно выдохнул и повис у него на шее, личико спрятав под лацканами пальто, не отказал ему в ответном объятии, и побаивался немного, что тот расплачется, и не из-за слёз, не из-за того, как это не пристало мужчине, а оттого, что вряд ли нашёлся бы, что сказать.       — Перестань, Ник… — вполголоса протянул Дин, понимая, что прощание затягивается и просто Нику сердечко рвёт напрасно. — Посмотри в окно: там твой рейс. Ты полетишь в Нью-Йорк, покажешь всем свои замечательные картины, продашь их и…       — Это некоммерческая выставка! — обиженно перебил Николас, щекой теснее прижавшись к его груди.       — Значит, тебя заметят, — покладисто согласился Винчестер. — Уже заметили. Ты по-настоящему талантливый мальчик, сильный и независимый, ты никому не позволишь себя обманывать. Сделаешь себе имя, получишь кучу денег и навсегда забудешь… всё, из-за чего сейчас расстраиваешься. Вспомни, какое потрясающее будущее тебя ждёт, новые места, новые люди, творчество. Ведь ты всегда об этом мечтал, и у тебя всё получится.       Ник потёрся лбом Дину о ключицу, алчно в лёгкие вдохнул аромат его парфюма, и вдруг, резко стиснув кулак, пихнул им Дину под дых, да столь остервенело, что у капитана дыхание на миг перехватило.       — Не смей со мной так говорить! — сдавленно процедил Ник и нахмурился. — Скажи, что друг другу мы никто, что ты спал со мной от скуки, что даже любовник из меня дерьмовее некуда! — он схватил капитана за отвороты воротника и с силой встряхнул. — Скажи, чёрт бы тебя побрал!       Дин ответил бледной улыбкой, и в том, как она неуловимо приподняла уголок губ, невесомым отблеском вилась светлая грустинка.       — Ты знаешь, что это неправда.       — Лучше бы не знал, Дин, — с горькой проникновенностью отозвался Николас. — Лучше бы я не знал.       Он подхватил на плечо сумку, крепко сжал ручку чемодана и шагнул было назад, но передумал: подтянув Дина к себе властным жестом, вовлёк в поцелуй, жадный и поспешный, выразительно-нежный и страстный, как ёмким прощением по позвоночнику скоблящий, как упоительным глотком воды в жаркий день освежающий, воистину их последний, и лишь после, чуть оттолкнув его, как в страхе, что оторваться не сумеет, ушёл уверенной твёрдой поступью, не обернулся, ни звука лишнего не проронил, не снизошёл до пошлой мелодрамы – выбрал, определился с приоритетами и отрёкся от абсурдной сиюминутной блажи ради давней мечты, и Винчестер ощущал гордость за него, какую в нём мало кто воспламенить был в силах, настолько вескую и обоснованную, что он забыл на Никки даже рассердиться за нарушение неписанного свода правил поведения в публичных местах; в конце концов, Ник заслуживал снисхождения, единственный раз за месяцы, что они встречались, поступив вопреки его требованиям, не всегда объясняемым и неизменно жёстким. Капитан удовлетворённым взглядом проводил Ника до терминала, где парнишка затерялся в аляповато-пёстром людском потоке, запахнул растрёпанные полы пальто и двинулся к парковке, прикидывая, как бы скоротать время до следующей встречи: на половину четвёртого Уилсон, чертовка, назначила очередной визит, и возвращаться домой, чтобы вскоре вновь собираться куда-то, очень не хотелось – впрочем, ему вообще не хотелось видеться с Эвой, не с теми целями, какие ей были интересны, но она обладала потрясающей способностью любой ценой своего добиваться, и, так или иначе, вынудила бы его горько пожалеть о своей опрометчивости, так что он, поколебавшись немного, со стоянки аэропорта направился в сторону гавани, к городскому художественному музею, причудливостью архитектурных форм и территориальному расположению в непосредственной близости от набережной, и цветовым исполнением, воплощённом в строгой белизне, неуловимо напоминающему о сиднейской опере или изящной яхте, по мачте приспустившей полный ветра парус. Дин любил бывать там, часто посещал, один или в компании, этнические композиции, приписанные к музейному достоянию на постоянной основе, приобщался к созидательной магии шедевров, ненадолго привезённых из других штатов и стран, надолго задерживался на исторических и ботанических выставках, в частности, восточных, случалось, до закрытия неспешно бродил между стендов, и порой часами задерживался возле какого-то конкретного экспоната, будь то произведение искусства, археологическая находка или уникальное растение, не имеет значения, важным в тот миг становилось лишь то, что в нём тихо резонировало что-то неясно-вдохновенное, затронутое тождеством видения или совпадением природной естественности с его персональными представлениями об идеалах, как будто тогда обретал подтверждение своей инстинктивно осязаемой правоты, какую не выразить вербальным средством коммуникации. Может, Николас и его будущность, для капитана неоспоримо светлая, навеяли на него ностальгию по прекрасному, или мотивы его заключались в тривиальной скучающей усталости от постылого безделья, искони ему, привыкшему к постоянной занятости, поперёк горла костью встававшему, он не допытывался; по объездным трассам миновал пригородные тауншипы и центр, в брезгливости избегая пробок, добрался до Ист Таун, и на Линкольн Мемориал Драйв свернул, чтобы, на стоянке в счётчик закинув достаточно мелочи, по эспланаде дойти до входа и в вестибюле во взаимной светской приязни улыбнуться одной из девушек-экскурсоводов, постоянного посетителя поприветствовавшей со сдержанным радушием – и, расплачиваясь картой у бесстрастного терминала, осознал, какое невероятное везение на его долю выпало, потому что грядущим вечером в одном из выставочных салонов закрывалась экспозиция полотен Кандинского, щедрым жестом попечителей музея Соломона Гуггенхайма одолженных культурным фондам для своеобразного просветительского путешествия по крупнейшим творческим площадкам Америки и Канады. Капитан никогда не видел работ Кандинского, а если бы видел, вряд ли вспомнил бы имя автора; он в целом в изобразительном искусстве разбирался не больше чем в релятивистской механике, не испытывал ни интереса, ни воодушевления, и непритворно недоумевал, над чем напыщенная публика, в изобилии толкущаяся вокруг какой-нибудь невнятно-безобразной мазни, заворожённо восклицает, с беспечностью полагал, что, не исключено, начисто лишён вкуса – вместе с тем, разумеется, не оспаривая ни практической, ни духовной значимости таких признанных шедевров, как пресловутая Джоконда, «Кувшинки» Моне или сикстинские фрески – но, в оцепенении замерев у одного из девяти или десяти полотен, почувствовал, как проваливается в неё, словно Алиса в кроличью нору, утопает в простоте и изяществе линий, в противоречивости красок и самой сути, мазками по холсту выведенной геометрическими формами, бесконечно-безначальными отрезками и концентрическими кругами, углами, образующими пики и пути, утопающие за горизонтом в оптическом обмане, и вдруг отчётливый замысел создателя угадывал, узнавал себя в контрасте палитры, равно как и любого другого человека, как будто, дьявол, в зеркало смотрел, постигал в отражении перипетии психики и души, рассудка и сердца, пропасть разума, поглощённого парадоксами, хаотичного и неподвластного контролю, устремлённого к деструктивности, и всё-таки покоряемого чем-то, долгом, гордыней или социальными обязательствами, выломанного из первозданного буйства в математическую упорядоченность абстрактными понятиями. Он был безвозвратно очарован, не шелохнувшись, за картиной наблюдал, за каждым её дюймом, взором пронзительно глиссировал по штрихам и акцентам, следил за ней, как в ожидании, что она с минуты на минуту порталом разверзнется в какое-то измерение с диаметрально иным исчислением и системой навигационных координат, распахнётся вратами, обрамлёнными неброской рамой, алчно вберёт окружающую материальность, сколько поместится, в своё неисчерпаемое многомерное пространство или исторгнется им, перемелет различия давлением по закону сообщающихся сосудов, и редкими проблесками на периферии когнитивных процессов ловил странную прохладную готовность шагнуть туда, в неё, и раствориться, упиться полнотой экзистенциальной конгруэнтности, им неожиданно обретённой в мышлении человека, умершего больше шестидесяти лет назад, и так увлёкся этой соблазнительной иллюзией, что совсем упустил хронологические метки, и опомнился не раньше, чем в кармане брюк завибрировал смартфон, экраном демонстрируя ежедневник с записью о визите к психоаналитику.       Покидая музей, он отрешённо раздумывал, получится ли найти где-нибудь в магазинах или, что было бы лучше, заказать какому-нибудь достойному, способному не испортить впечатления от оригинала, копиисту, каких немало с мольбертами собирается в центральном парке, традиционной обители тусовок всяческих творческих личностей любого направления искусств, или при муниципальных ярмарках, качественную репродукцию, и по извилинам на реверсе прокатывал название, с иронией усмехался, что с этим у Кандинского дело явно обстояло не так успешно как с изобразительным талантом: первая из двух понравившихся ему картин называлась «Композиция VIII», а та, что столь глобально потрясла, за считанные мгновения в абиссальные прослойки индивидуальности пробравшись – «Жёлтое, красное, синее», и немедленно свои обывательские несерьёзные насмешки опровергал признанием того, что истинное, пронизанное философией и образностью, искусство в громких именах и не нуждается, и, более того, в случае с сюрреализмом и абстракционизмом даже должно максимально дистанцироваться от любой конкретики, подталкивающей зрителя к заведомыми намёками проторённому паттерну восприятия; прикидывал, как картина, почему-то обязательно на «невидимой» каркасной рамке, на светлые стенные панели в гостиной ляжет, впишется в выверенное пунктуационное уравнение интерьера яркими каллиграфическими инициалами, цветной проекцией пространства станет, как концентрацией вложенного атмосферу смысла, и безучастно размышлял, что придётся в комнате зонирующий стеллаж заменить, чтобы тот не рассеивал внимания. Впрочем, ничего сложного в том он не находил: слишком явственно запомнил пульсирующую энергетику и безграничность аллегорий, слишком проникся ассоциациями, по безусловным, в хромосомы заложенным, рефлексам перцепции выстукивающим настойчивый призывный ритм долгожданной идентификации, и не сглупил бы отречься от возможности в памяти воскрешать это непередаваемое ощущение интуитивной общности из-за какой-то дурацкой перегородки, которую не составит труда сменить на в точности такую же, только другого, нейтрального колера, и предстоящая суета его, ригидного и к любым, чем бы ни были они, незапланированным коррективам относящегося с крайней насторожённостью, на удивление, ни в малейшей степени не раздражала, напротив, откликалась под рёбрами какой-то куражной шалой азартностью и немножечко провокационным энтузиазмом, и всю дорогу до Шорвуда, где Уилсон, сколько Дин её знал, арендовала помещения под частную практику, он смаковал спонтанную идею обзавестись картиной, пусть и лишь репродукцией, первым, не считая растений, украшением обстановки, что он когда-либо всерьёз пожелал бы купить. В его квартире не находилось места финтифлюшкам; единственными непрактичными предметами в ней были драцена и лиственница, и ещё три-четыре семейные фотографии, конечно, аккуратным, в «династическом» стиле, полукругом расставленные на этажерке у окна или журнальном столике иногда, хотя после того, как Уилсон в свой последний визит использовала их, чтобы довести капитана до остервенения, он переместил их на одну из свободных полочек центрального стеллажа, под надёжную защиту стеклянных дверец, и очень рассчитывал, что у подруги впредь не возникнет опасных порывов с ними забавляться, впрочем, больше он рассчитывал на то, что впредь её ноги, обутой в туфли на высоченных шпильках, вместе с её удушливыми французскими сигаретами и бредовыми, не вмещающимися ни в какие границы, инсинуациями, не будет в его доме, и, тем не менее, отдавал себе отчёт, что подобные мечты осуществимы крайне маловероятно, как минимум, до тех пор, пока один из них второму не приведёт неопровержимых аргументов собственной правоты, и, так как отступать ни он, ни Уилсон не намеревались, отношения их, что Эва в припадочной навязчивости продолжала именовать термином «терапия», повисли на чашах весов патовым паритетом, изредка склоняясь то в одну, то в другую сторону. Он действительно иногда соглашался с тем, что кое-какая польза от их, по мнению Винчестера, чрезмерно частых, встреч имеется, и не осмелился бы нагло лгать, отрицая, что не кто иной, как Эва помогала разбираться с тяжёлым эмоциональным багажом, доставшимся ему в наследство от Фрэнка, а после и от Джона, но проблема заключалась в том, что её не удовлетворяли результаты, ей постоянно было мало: прогресса, им, прямо выражаясь, не без усилий достигаемого, и откровенности, им проявляемой с ещё большими усилиями, и терпения, с каждым годом капитану дающегося сложнее и сложнее, да и то только потому, что Уилсон, консультирующий психиатр и специалист по кризисным состояниям, в кадровом департаменте зарекомендовавшая себя с самой лучшей стороны, без преувеличения стальной рукой держала его на время от времени меняющем длину поводке, и даже половины списка претензий, что она со всей обоснованностью, комару носа не подточить, могла бы понакатать и отправить в кадровый отдел, в комплекте с завуалированными жалобами предыдущих психологов, хватило бы, чтобы его отстранили к хренам вплоть до полного завершения терапии или совсем профнепригодным объявили. Нет, он ни мгновения всерьёз не верил, что Эва пойдёт на такую подлянку, опустится до спекуляций в стиле Уокера, станет играть терминологией и двусмысленными формулировками калечить его карьеру, но понимал, что, коль скоро она вбила себе в головёнку идею «вылечить» его от чего-то, чего кроме неё, никто, и в первую очередь, он сам, не видел, то и другие способы, не менее вредительские, найдёт, кроме прочего, ему очень не нравилось толочься в её приёмной чуть не всякий выходной, и в равной степени не нравилось то, как мастерски она принималась расковыривать содержимое его черепной коробки, едва почуяв запах крови, за милю, словно проголодавшаяся акула, и потому предпочитал её… не дразнить. Он не был способен обманывать её, не мог продавить силой, нарочитым похабством или экспрессией оттолкнуть, и давно смирился с этим, однако увиливать от скользких тем Дин научился филигранно и пользовался своим значительно отточившимся навыком всегда, когда Эва злоупотребляла своими психическими штучками.       — Опаздываешь, — вместо приветствия проронила Уилсон.       — Твои часы спешат, — парировал Винчестер.       Он снял пальто, устроил его на плечиках, плюхнулся в кресло, брезгливо проигнорировав довольно комфортную кушетку, специально для пациентов расположенную вдоль одной из стен, и затылком откинулся на подголовник, лениво наблюдая за тем, как Эва, в плавной походке покачивая крутыми бёдрами, прошла в смежную комнатку и по двум чашкам разлила крепкий эспрессо, и на полугодовое жалованье поспорил бы, что она намеренно минут за пятнадцать до его прихода сменила фильтр и ровно столько молотых зёрен насыпала, чтобы напитка им на двоих хватило; что ж, в том был определённый резон, мухи намного лучше ловятся на мёд, чем на уксус, и единственное, что в предусмотрительности подруги настораживало капитана, так то, что ему не особенно нравилось чувствовать себя мухой, попавшей в паутину этой коварной дьяволицы. Вернувшись в кабинет, Эва поставила миниатюрные чашки на журнальный столик, приоткрыла одну из створок панорамных окон и, по дороге выудив из-за статуэтки припрятанную пепельницу, вместе с пачкой сигарет водрузила её на край столешницы, и Винчестер догадался: их нынешняя беседа останется почти приватной, никакого диктофона, только от руки записи в блокноте, что позже она перенесёт в компьютерный файл, содержащий своеобразную карту пациента – они нередко проводили сеансы в подобном формате, скрывая от Федерального агентства истинные масштабы терапии, на которых непримиримо настаивала психоаналитик. Минут пять они, под кофе обмениваясь колкостями, беззлобно зубоскалили в качестве разминки, пока наконец Уилсон изученным жестом не перекинула обложку с блокнота и, окинув Дина пытливым взором поверх изящной оправы очков, не спросила:       — Как прошла неделя? Что-нибудь интересное?       Дин усмехнулся.       — Сплю прекрасно, питаюсь регулярно, выпивкой не злоупотребляю, дома не сижу, — отрапортовался капитан с лёгким сарказмом и вдруг коротко, с оттенком светлой элегичной ностальгии поделился: — Ник уехал. Я сегодня сам отвёз его в аэропорт.       Эва вопросительно вскинула бровь; ручка, чьим кончиком она абстракции вычерчивала по девственно-чистой бумаге, замерла в её руке, а в серых глазах мелькнула искорка озадаченного недоумения.       — Вы, вроде, расстались?       — Расстались, но общаться не перестали, — объяснил Дин и нахмурился, выровнял корешки журналов, стопкой сложенных на журнальном столике, настольную визитницу сдвинул чуть в сторону. — Встречались, гуляли, ходили в кино, ничего особенного. Он… — офицер осёкся и продолжил нехотя: — Он ко мне какие-то чувства испытывал, оказывается. А я-то считал его разумным парнем.       Уилсон закрыла блокнот, что само по себе являлось чем-то, не вмещающимся ни в какие представления о ней и её методах терапевтического интервьюирования, как она это называла, вложила ручку в пружинку, скрепляющую страницы, и небрежно отложила в сторону, из сине-белой пачки сигарету вытряхнула, немедленно её прикурив с томным глубоким вдохом, ненавязчивым жестом подтолкнула Gitanes, поверх логотипа прижатый зажигалкой, через столешницу к капитану, и он, немного поколебавшись, не отказался: щёлкнул пьезой, карминно-красным угольком распаляя ароматный табак и в лёгкие дым втянул, немедленно ощутив, как невесомым хмелем обволокло виски, поднялся с кресла, чтобы к открытому окну переместиться – не любил едкого запаха тлеющих листьев, чем бы они ни были, как многие, впрочем, а Эва последовала за ним, встала рядом, голубовато сизый дым в оконный зазор выдыхала молча, формулируя, видимо, то, что собиралась озвучить, или просто думала о чём-то своём.       — Тебя это не удивляет?       Дину показалось, голос её неуловимо вибрирует нотками смятения.       — Что именно должно меня удивлять? — пожал плечами он, вполне искренне не понимая, к чему она ведёт.       Эва ловко сдула с сигареты столбик пепла в клиренс между рамой и створкой, обдающий их обоих прохладной декабрьской свежестью, и снова пропустила длинную колкую паузу, за какими, как правило, следовали нотации, в форме хлёсткого, сочащегося концентрированным ядом, монолога выраженные, изобилующие оскорбительными спекуляциями и селективной интерпретацией событий, ложной корреляцией следствий с причинами, никак друг с другом не взаимосвязанных, подтасовкой фактов и избирательным фильтром информации, в общем, всё то, что офицер настолько ненавидел в общении с Уилсон, что за четыре года научился лишь по мимике её, по модуляциям интонаций и позе высчитывать приближение очередной бури, однако на сей раз феноменальным несовпадением, от силы трижды или четырежды случавшимся, она в эпическом спокойствии, в отрешённости даже, продолжала курить, и не сверлила Дина мечущим молнии взглядом снизу вверх, не наседала энергетикой, посматривала время от времени искоса с не поддающимся объяснениям терпением, сдержанной мудрости преисполненным. Сбивала с толку опять наверняка, исподтишка ужалить готовилась, по традиции, а Дин внезапно улавливал в себе усталость какую-то и ровное смирение, исполненное обезоруживающей безучастности, той, что накатывает, когда вокруг уже ни до чего дела нет. Она ненадолго отлучилась за пепельницей, затушила о толстое дно окурок, вытряхнула в мусорное ведро сразу, и вместе с ней вернулась, очевидно, не желая, чтобы у Дина остался хоть малейший повод отойти.       — Не пойми превратно, — начала она негромко, — но ты сам позиционируешь себя как человека, для которого секс – единственная приемлемая причина и форма связи, и из твоих же слов я заключила, что сексуальная сторона ваших отношений была скомпрометирована. Следуя твоей же, — ненавязчиво подчеркнула Эва, — логике, любые последующие ваши контакты не имеют смысла, и учитывая всё вышеизложенное, меня не может не тревожить то, что ты продолжил общение с ним, несмотря на чувство вины, которое должен бы испытывать, — она помолчала и спросила: — Ты испытываешь чувство вины?       — Не знаю, — признался Дин. — Я сожалею о том, как поступил с ним тогда, понимаю, как это неправильно. И я сделал всё, от меня зависящее, чтобы его от себя обезопасить.       Сигарета истлела в последней затяжке и мягким нажимом отправилась в пепельницу, по донышку её рассыпав ворох разъярённых алых искр. Капитан неосознанным движением мазнул ладонью по бедру, над тем местом, где обычно располагается карман, в котором он, с крайним недовольством воспринимавший грязноватую липкость, льнущую к рукам на затянутых выхлопами улицах, и резковатые запахи, въедающиеся под ногти, обычно прятал упаковку влажных салфеток; не нашёл, конечно, потому что в пальто оставил, и прошёлся до вешалки, вынул одну из компактной пачки, чтобы, обратно к окнам, в непосредственную близость от Эвы, вернувшись, педантично с пальцев специфический дымный налёт смывать, свёрнутой в аккуратный треугольник синтетической тканью подушечки и ногтевые пластины от лунулы до кончиков обводить, и потом полностью кисти до запястья, с каким-то упрямством, и почему-то словно расстроенно, в углублении рисунка линий протирать, разглаживать мелкую, давно побелевшую крапь шрамов над разбитыми суставами, как в намерении избавиться от неё – и до тех пор не успокоился, пока салфетка не превратилась в измочаленный комочек, годный разве что в помойку. Уилсон ему не мешала, за что Дин ей был невыразимо признателен, где-то в закоулках души осязая, что предоставил ей железное основание в очередной раз приклеиться к нему с нравоучениями, а она им не воспользовалась, на удивление.       — Как ты можешь быть в этом уверен, если понимаешь, что не всегда способен себя контролировать? — мягко, почти доверительно проронила она, когда Дин закончил. — Тебе не кажется, что ты действуешь опрометчиво? Как наркоман, который кладёт перед собой дозу.       — Это не уверенность, — отозвался он и руки на груди замком сплёл, но не потому, что пытался защищаться, а потому что поддался внезапной, яркой и отчётливо рассудком отмеченной потребности спрятать руки, ещё слегка влажные от эмульсии. — Я просто знаю, что не причиню Нику вреда. Не из-за того, что он уехал, не потому, что он мне не принадлежит, это… — капитан запнулся, лихорадочно подбирая выражения, с разочарованием выдохнул. — Сложно объяснить.       — У тебя всегда всё сложно.       — Зато у тебя всё просто, — с иронией ухмыльнулся он.       — Моя работа упрощать, — вполголоса вымолвила Уилсон. — Приводить в порядок путаный хаос человеческих чувств; кому, как не тебе, понимать меня? — она кончиком пальца прикоснулась к снежинке, с внешней стороны окна налипшей на синеватое от тонировки стекло. — Ведь ты, своим стремлением к тотальному контролю, загнал себя в ловушку, заставил соответствовать жёстким стандартам совершенства, невыносимого ни тебе, ни кому-то ещё, и твоя личность задыхается под ними, а когда потребность в свободе становится непреодолимой, рвёт тебя изнутри неуправляемым импульсом, таким, чтобы полностью рассудок застилало, — Эва бледно улыбнулась. — Так оно приятнее звучит, не правда ли?       — Приятнее диагноза? — хмыкнул капитан. — Разумеется.       — Это всего лишь вопрос терминологии.       — Забавно, — он с ленцой взмахнул ресницами и прильнул виском к стенному выступу, обрамляющему окно. — Я мог бы назвать тебя беспощадной сукой или великолепной волевой женщиной, Эва – какая разница, особенно, учитывая, что в отношении тебя это нередко превращается в синонимы. Впрочем… — Дин мельком покосился на неё и вновь принялся изучать заснеженный пейзаж, — не исключено, что для тебя стремиться к самоконтролю и быть психом – одно и то же.       Эва бесшумно усмехнулась и несильно подтолкнула его плечом.       — Ты и твоё необъятное эго, — хихикнула она. — Я никогда не утверждала, что ты псих, ты сам это вообразил, как и многое другое, что, якобы, следовало из моих слов, — её мелодичный голос шёлковой лентой гладко струился сквозь барабанные перепонки и в слуховой нерв инъецировался ненавязчиво-умиротворяющей вибрацией. — Я пыталась понятными терминами представить тебе твоё состояние. Обсессивно-компульсивное расстройство не повод для госпитализации или стигматизации, не повод упиваться жалостью к себе или смириться с чьей-то жалостью в свой адрес, — терпеливо объясняла Уилсон. — В твоём случае оно носит эпизодический характер, его проявления напрямую зависят от степени пережитого напряжения, усугубляется им, и с каждым впустую потраченным годом прогрессирует тем больше, чем глубже ты закапываешь психологические проблемы. Капитан, ты можешь… — она длинно выдохнула, и по лицу её метнулись тени. — Ты вправе считать себя каким угодно мерзавцем, но правда в том, что твоя психика уязвима, расшатана постоянными стрессами и гипертрофированным чувством ответственности настолько, что любые эмоции, более яркие, чем ты привык допускать, способны сломать тебя, как веточку, и каждое колебание твоего настроения для меня, как специалиста, уже достаточный повод, чтобы беспокоиться.       — Надо же, какая я ранимая натура, — со скепсисом протянул Дин и тихо рассмеялся. — Раз уж я весь из себя такой хрупкий, то что со мной стало бы, если бы я тебе хоть на секунду поверил?       Уилсон надменно вскинула подбородок и скривилась с пренебрежением, на молниеносную терцию придавшим её красивому лицу какое-то опасное, близкое к плотоядной кровожадности выражение, и в нём Дин безошибочно узнал ту расчётливую стервозную суку, что однажды сумела парой шагов, чеканных и прицокивающих набойками на высоченных каблуках, непринуждённо-грациозных, переступить через его вызывающую строптивость, чтобы сомкнуть наманикюренные холёные пальчики у него на шее и долгие годы его, не без оснований себя считающего бескомпромиссным и не поддающимся манипуляциям, держать под своим контролем, как взнузданного жеребца, преодолевая лютое сопротивление, не придавать значения ни провокациям, ни мальчишеским выходкам, плевать на сексистские ремарки и откровенные колкости, игнорировать отсутствие доверия и вышибать из Дина истину любыми доступными способами; и казалось, в этот момент капитан яснее, чем когда-либо, не постигал, но чутьём угадывал, почему она так настырно в него вцепилась и почему настолько изощрённо, агрессией и елейной лестью, хитростью и уговорами, встречной честностью и логическими парадоксами, и рассудительной холодностью, и ещё чем-то властным, что он лишь на атавистичных первобытных матрицах сознания мог засекать, добивалась цели, чья суть ей одной была известна.       — Если, поверив, ты разобьёшься и не сумеешь склеиться, то я зря столько лет с тобой возилась.       За что Дин Эву бесспорно уважал, так за циничную прагматичность, с бесстрастностью естественного отбора отделяющую тех, кто, по её мнению, достоин потраченного времени, от тех, кто недостоин.       — Не проще ли оставить всё, как есть? — пожал плечами он.       — Ни ты, ни, что действительно удивительно, я не знаем, как всё есть, — парировала она. Встала к Винчестеру вполоборота, опираясь плечом на крепкое стекло. — Ты нетипично себя ведёшь, нетипично преодолеваешь стресс. Ты нетипично откровенен со мной сегодня. У меня есть парочка теорий на этот счёт, и обе они мне не нравятся.       — Полагаю, мне они не понравятся тем более.       Она не сразу ответила: с минуту стояла, созерцая капитана снизу вверх пристальным испытующим взглядом и щурилась, словно в сознании прочесть пыталась то, что он от неё скрывал на протяжении последних трёх недель.       — Что изменилось, Дин? — наконец, спросила Эва. — О чём ты мне недоговариваешь?       Капитан с сытым, каким-то невыразимо всепоглощающим, всеобъемлющим, откликающимся реверберацией в каждой нейронной цепочке, превосходством улыбнулся, безмятежно и неподдельно, и хищновато немного, из-под полных чувственных губ кромку ровных белых зубов обнажил и коротко добродушно фыркнул, склонился над ней, почти к уху и вкрадчиво проронил:       — Мне просто снится море, Эва, — и после, демонстративно на циферблат наручных часов глянув, добавил: — Час прошёл.       Уилсон с капризным разочарованием нахмурилась на мгновение и едва не ножкой притопнула.       — Какой же ты порой ублюдок.       — Э, нет, — с уст Дина слетел пакостный смешок. — Я трепетный одуванчик. Ты так сама сказала!