Не рви цветов

      На бегание вокруг, щупание пульса, заглядывание во все нужные и не очень нужные места, вливание отваров в задыхающуюся глотку, иглоукалывание, определение яда, вливание других отваров и прочая, и прочая, и прочая ушла почти вся оставшаяся ночь. И вроде бы Цзян Фэнмяню после этого ничего больше не грозило, но когда Вэнь Цин вышла из его покоев, она готова была убивать на месте голыми руками.       — Кто был в его покоях в моё отсутствие? — грозно вопросила она у сонного и непонятно как ещё держащегося на посту стоя охранника.       Неудивительно, что в ордене происходит абы что и абы где, если у всех к своей работе и к безопасности такое отношение!       — Н-не знаю, — пролепетал тот, мгновенно поняв её состояние, оценив риски и поэтому проснувшись. — Это надо у предыдущей смены спросить…       — Найди мне эту предыдущую смену. Немедленно! И тащи сюда, и чтоб ни слова им пискнуть не дал!       Умчался адепт мгновенно — вероятно, невыспавшаяся, перенервничавшая и злая Вэнь Цин представляла собой действительно ужасное зрелище.       Быстрым шагом прошла обратно в покои, открыла настежь окно и вызвала ночной патруль наверх к себе. Возможно, ещё кого-то криками своими разбудила… Но преступник, если он хотел, наверняка уже успел скрыться, и опасаться было нечего. Поднялись адепты из патруля почти одновременно с давешним охранником, тащивших за руки двух других в одних только нижних одеждах. А кстати, чего это он один дежурил, а?       На этот вопрос он, правда, ответить всё-таки смог, хоть невнятно и напуганно:       — Мой напарник просто отошёл… по нужде… живот у него прихватило. Не гневайтесь, дева Вэнь…       Что ж… Сойдёт за объяснение. Она перевела взгляд на притащенных.       — Дева Вэнь… — в один голос заблеяли они.       — Кто заходил в покои главы ордена Цзян в моё отсутствие? — стальным голосом спросила она.       — Т-только ваш дядя, глава ордена… — сказал один.       Девушка сначала захотела бежать к Вэнь Жоханю, но быстро поняла, что травить пленника дядя точно бы не стал. Приказал бы казнить, если бы так уж захотелось. И мечом, или как-нибудь ещё, но уж точно это было бы куда приличнее, чем ядом, и не тайно, и она бы уж точно об этом узнала одной из первых.       — Не только. Кто ещё?       — Нет-нет, дева Вэнь, больше никого… Только целитель Чан, но ведь его вы посылали…       Кого она там посылала?!       — Кто?!       — Ну… он сказал, что его вы послали… — охранники стушевались окончательно. А ещё явно поняли, что одним допросом им не отделаться.       — Что-то я не помню, — елейным голосом начала Вэнь Цин, — чтобы я его куда-то там посылала. Но зато я точно помню, что я вам понятным языком сказала, чтобы вы никого, кроме меня и дяди, в покои к Цзян Фэнмяню не пускали, и при любой попытке проникновения мне докладывались. Или главе ордена. Я что, недостаточно ясно выразилась?!       — Нет, но…       — Приведите целителя Чан, — обратилась она к патрулю.       Слушать тупые оправдания она больше не собиралась.       — И в Огненный дворец его, — сразу приказал подошедший из темноты Вэнь Жохань. — И этих тоже, — он кивнул на проштрафившуюся смену. — Что у вас тут случилось?       Ну надо же — ещё даже не узнал, что именно случилось, а уже трёх человек в пыточные отправил. Осталось только понять, почему: ей ли он так доверяет или за милого любовника настолько беспокоится.       — Кто-то отравил Цзян Фэнмяня, пока меня не было. Ему больше ничего не грозит, я с этим уже разобралась, но впредь надо быть аккуратнее и охранять тщательнее. И я не понимаю, кому и зачем это вообще нужно было.       — Тебе не стоило отлучаться.       Как знал, что что-то точно случится.       — Мне не стоило полагаться на этих… этих, которым я ясно сказала никого не пускать, что бы они там ни говорили. У меня всё было идеально.       — Он точно выживет? — уточнил Вэнь Жохань. — Трупы — это скучно, — уточнил он на всякий случай.       — Точно, — устало ответила девушка. — Полежит чуть подольше, но выживет.       — Хорошо. Тогда иди спать. Я сам допрошу их всех, раз уж ты меня разбудила своими криками.       У Вэнь Цин оставались силы только на кивок.       Когда она ложилась в постель, было уже совсем светло. Но ни свет, ни понимание, насколько это будет сложно, ни понимание, что Цзян Фэнмяню умереть было бы лучше, заснуть ей не помешали. Хотя последнее всё же было неприятно.       Вэнь Жохань был в ярости. Его переполняла тихая, наружу не вылезающая, но от того не менее противная и не менее мучительная ненависть. И очень, очень выбешивающая одним только фактом своего существования. И утешать себя мыслями, что это просто неприятно, получалось уже плохо. Ведь… ну да, он не любит, когда ему мешают. Особенно когда мешают получать желаемое. Особенно когда мешают получать столь страстно желаемое. Когда берут его вещи. Когда наглеют. Но… но почему он так сильно, так невообразимо мучительно хочет наказать отравителя так, как не наказывал никто и никогда, чтобы этот человек, кем бы он ни был, получил на свою долю все мучения, через которые прошёл сам Фэнмянь, нет, нет, не так даже, все мучения, которые только способен перенести человек, и даже больше? Почему он так сильно, так безумно и беспросветно захотел вдруг (всегда хотел, но не замечал этого?), чтобы у Цзян Фэнмяня, у его всего лишь игрушки, пусть и такой красивой, нежной и чувственной, всё было хорошо?       Трупы — это скучно?       Трупы — это скучно…       — Он… он был… был в капюшоне… и я не видел его лица… — прохрипел, задыхаясь и подвывая, целитель Чан.       О пощаде он не просил. Все в ордене знали, что её не будет.       — Почему? Почему ты согласился, сучье отродье? За сколько ты продался?       — Ни… ни за сколько. Он… Глава ордена, он сказал… Аа… Ааааа! Аааатпустите… Он… он сказал, что вы влюблены и забудете орден… что глава Цзян вас околдовал… что вы захотите… захотите остановить войну и… и… Аааааааааа!       Вэнь Жохань и сам не знал, почему этот вой был сладчайшим звуком для его ушей. На самом деле, и знать не хотел, но ему это всё-таки очень не нравилось.       Потому, что этот недоносок даже денег не взял — вот какой у него теперь авторитет в ордене? Потому, что этот идиот посмел подумать о нём такую мерзость, недостойную даже мысли, недостойную его слуха?       Да.       Да.       Потому, что этот наглец и предатель посмел подумать о нём такую мерзость.       Почему же ещё — что за глупые мысли?