Не рви цветов

      Вставать не хотелось ужасно, впрочем, как и всегда. Но кто такая Вэнь Цин, чтобы высыпаться, пусть даже и легла она на рассвете. Правда, она ни секунды не сомневалась, что дядя не ложился всю ночь, и добрую половину стражи тоже заставил страдать и бодрствовать, так что грех было жаловаться. Впрочем, дядя-то сам виноват.       Первым делом она проверила Цзян Фэнмяня. Синева сошла, пульс потихоньку возвращался в норму, а новая стража, бледная как смерть и явно запуганная дядей до дрожи, клялась, что ночью в покои не заходил никто. Одним словом, всё было не так уж и плохо. Правда, она была немного удивлена, что и дядя тоже не навещал своего пленника. Но, может, увлёкся пытками? Девушка задумалась об это по дороге к лазарету и решила, что что лучше всё же спросить его самого. Из самых простых схем (и поводов для вопроса) — предатели могли убить предыдущую смену, всё равно ни Вэнь Жохань, ни Вэнь Цин не помнили их лиц, подменить её и спокойно делать всё, что им в голову придёт. Следовало проявить хотя бы минимум предосторожности.       Вэнь Жохань действительно нашёлся в Огненном Дворце. Вообще-то девушек туда не пускали (за исключением, конечно, всяких предательниц, жён предателей и излишне усердно утаивающих информацию заклинательниц вражеских орденов), но попробовал бы кто-нибудь её не пустить. Да и сравнивать Вэнь Цин с нежным и ранимым цветком не решился бы и самый сумасшедший слепой. Она в своей жизни видела и не такое, а потому лишь брезгливо поморщилась, окинув взглядом израненное красно-чёрное тело коллеги, походившее скорее на кусок исклёванного воронами мяса, чем на живого и всё ещё находящегося в сознании человека, и обратила своё внимание на дядю.       Вид главы ордена тоже оставлял желать лучшего. Обычно Огненный Дворец был местом его развлечений и радости, он улыбался, наблюдая за пытками или терзая чужую плоть своими руками, а иногда находил корчи и крики своих жертв смешными. Ему нравилось осознавать, что он имеет почти безграничную власть и может сделать что угодно с посмевшими переступить ему дорогу, и столь же сильно ему нравилась человеческая боль. Однако сейчас Вэнь Жохань выглядел обеспокоенным, очень уставшим и даже, можно сказать, несчастным, будто был вынужден наблюдать за муками кого-то безумно близкого и дорогого.       Вэнь Цин внутренне усмехнулась с присущей ей заботливой жестокостью, поняв, что так оно на самом деле и было.       — Доброе утро, дядя, — обратилась она, — вижу, вы хорошо провели эту ночь. Я лишь пришла узнать, заходили ли вы в покои главы Цзян ночью после происшествия.       — Доброе, — так зло ответил он, что утро могло быть каким угодно, но только не добрым. — Не заходил. Как он?       — Намного лучше, дядя. Удалось ли вам что-нибудь узнать?       — Кто-то, — он зло усмехнулся, — считает, что если я захотел приобрести себе новое развлечение… То я обязательно безумно влюблён и сейчас абсолютно точно брошу весь орден к ногам этого мягкотелого идиота.       Он сказал всю эту фразу, закатив глаза и придав голосу столько презрения, что хватило бы на тысячу предателей и пару сотен Цзян Фэнмяней впридачу, но девушка всё равно заметила нотки самооправдания и лёгкого страха. Чтобы успокоить его и не допустить с его стороны необдуманных поступков, она сказала:       — Звучит как идиотская отговорка. Чтобы не называть истинной причины.       — Разумеется, — мрачно ответил он. — Но тебе не кажется, что это слишком бредовый ответ, чтобы я смог счесть его за правду, а значит, только последний дурак мог ожидать, что я в подобное поверю. Этот, — он указал на подвешенное тело, — дураком не является.       — И ровно поэтому вы ему поверили, дядя.       Вэнь Жохань задумался.       Пнул пленника.       — Возможно, ты и права. Но неважно. Думаю, я выбью из него всё дерьмо и пойду отдыхать.       — Я думаю, это лучшая идея, дядя, — сказала Вэнь Цин и пошла работать.       Пронесло. В этот раз.       Только вот дядя может подумать ещё немного и догадаться… о чём-нибудь. Он может, например, задуматься, почему эта «дурацкая версия, лишь бы сбить его с толку» выглядела именно так. Он может начать размышлять, почему он так быстро поверил в правдивость сказанного бреда. Он может придумать, что заговорщики хотели от него определённых действий, скармливая ему эту версию, и подумать над тем, каких.       И так он сможет, как минимум, понять, зачем ему нужен Цзян Фэнмянь.       И убить его. Испугаться, что что-то чувствует, решить, что после смерти жены он чего-то там «не должен» и убить. Девушка не знала, почему ей жаль малознакомого (неплохого, приятного, но всё же) главу (бывшего и низвергнутого) другого ордена, но одно знала точно: дядю надо отвлечь. А то сам же потом страдать будет. И ненавидеть самого себя, но срывать свой гнев на ни в чём не повинных всех подряд. Только вот, если отвлечь дядю, некому будет следить за поиском заговорщиков… значит, и это тоже надо сделать самой.       Опять она берёт на себя лишние заботы. И почему нельзя жить нормально, как все, и ни о ком не думать? Все так могут и так живут, а она, видимо, самая тупая дура во всём этом дурацком ордене. Самая ответственная потому что.       Целители и служанки бесили сегодня ужасно: больше тем для разговора, кроме ночного переполоха, у них, видимо, не было. Новости уже успели распространиться не только по всему ордену, но и явно за его пределы. Слухи ходили самые разные и самые нелепые: и остатки ордена Цзян, дескать, могли своего главу отравить ради спасения от позора, и сам он, оказывается, мог встать ночью и принять яд, намешав его из оставленных в покоях лекарств, и Вэнь Чжао ему яду дал, и Вэнь Жохань, и старейшины, и при Вэнь Цин этого не говорили, но она не сомневалась, что и сама она тоже, разумеется, сыграла ключевую роль в жестоком отравлении. А целитель Чан ни в чём не виноват, или же он сделал это по доброте душевной, или же, о венец человеческой глупости, целитель Чан был давно и безумно влюблён в Цзян Фэнмяня. Верх неприличия, конечно, но юные служанки часто выдавали и не такое. Слухи же о том, что безумно влюблён в Цзян Фэнмяня был сам Вэнь Жохань, распространял, оказывается, орден Цзян по указу своего главы, чтобы их, оказывается, больше боялись и даже, вот смешно, больше уважали.       Языки бы всем этим идиотам за этот бред поотрезать, повырывать и позапихивать в противоположные дырки. Злая, невыспавшаяся и измученная Вэнь Цин всё больше и больше понимала дядю, построившего целый дворец для этих целей. Разве что заниматься такими вещами она предоставила бы слугам, а сама пошла бы отдыхать. Спать.       Пришёл Вэнь Чжао. Лично у неё, видите ли, захотел узнать, что именно случилось ночью. Чтобы не убить его на месте, потребовались, пожалуй, все её силы. Но чтобы ещё и спокойно ему ответить… тоже откуда-то достать пришлось, хотя казалось, что это уже невозможно. Неизменный Вэнь Чжулю за его спиной казался хмурым и встревоженным, и девушка никак не могла найти этому объяснения — вряд ли ему было, о чём беспокоиться. Разве что Ван Линьцзяо с утра в орден прилетела, но тогда он был бы скорее раздражён.       Или, может, ей уже от усталости мерещилось что ни попадя? Вэнь Цин никогда не замечала за собой паранойи или излишней склонности беспокоиться по пустякам, но допускала, что в такой ситуации, да ещё по причине недосыпа, могла не совсем правильно понимать происходящее.       День только начинался, а она уже хотела убивать. А ведь думала, что выдержка у неё уже почти стальная…