Не рви цветов

      Ответная записка от Чжулю, которую он передал следующим утром, не содержала ничего интересного. В ночь, когда, как выяснил дядя, заказчик отравления встречался с целителем Чаном, Чжулю спал и ничего не видел. Больше же ничего интересного не случалось, и Вэнь Чжао ни в чём преступном заметен не был, разве что хорошенько побил главу Цзян сразу после того, как его захватили в Пристани Лотоса. Но все знали, что Вэнь Чжао терпеть не мог Цзян Фэнмяня, так что это не было каким-либо доказательством.       Вэнь Цин сожгла записку и направилась к своему несчастному пациенту.       К её удивлению, у дверей она буквально столкнулась с дядей. На миг замерла, не зная, как себя вести и что делать, но дядя сам приглашающе открыл ей дверью.       — Какие прогнозы? В смысле, когда очнётся? — спросил он, когда они вместе подошли к постели.       Вэнь Цин осмотрела лицо пленника.       — Выглядит лучше, чем можно было ожидать. Думаю, даже дня через два-три, если всё будет идти благополучно. — Она пощупала пульс. — Хотя ещё пару недель после этого я порекомендовала бы ему лежать и не заниматься никакой физической активностью. Но если вы решите, что ему не стоит следовать этой рекомендации, то это ваше дело. Он от этого не помрёт.       — Учту, — пообещал Вэнь Жохань.       — Вы ещё не нашли отравителя?       — Нет. — Он помрачнел. — Никаких следов. Чан сдох, так ничего нового и не вспомнив, а странных фигур в капюшонах никто не видел… если они не предатели, конечно, но я же не буду пытать половину стражи.       Зло фыркнул.       — А у вас нет догадок, кому это могло бы понадобиться? И учитывая то, что сказал целитель Чан, и не учитывая этого?       — Он никому не мешает, — заметил Вэнь Жохань. — За исключением тебя, но ты в этом случае сказала бы, что он неизлечим от яда, да и убила бы более изощрённо. Тебе мешает — это в смысле лишней работы, если ты не поняла, — добавил он, глядя на изумлённую Вэнь Цин.       — Какая разница, сколько там той работы, — отмахнулась она. — Я в любом случае раньше не закончу, и всех этих больных в любом случае немерено. Одним больше — мне без разницы.       — Это хорошо, что ты так думаешь, — кивнул Вэнь Жохань чуть уважительно. — Но он действительно никому не мешает. Никакие Цзяны не знают, что он тут, а если и знают, то о его истинной участи не догадываются — он хорошо скрывал от своего ордена природу наших отношений. А если и догадываются — их тут нет, Безночный Город неприступен. Так что они тоже не могли отравить его как предателя или, можно сказать, с целью сохранения его чести. Да, я слышал, что болтают слуги.       Вэнь Цин не стала переубеждать его насчёт знающих Цзянов, конечно же. Просто кивнула.       — Как вы думаете, дядя, могут ли быть в ордене люди, склонные к тем же дурацким мыслям, о которых поведал целитель Чан? — сказала она скорее чтобы намекнуть.       Он вздохнул.       — Я не знаю. Но если услышишь — где угодно, даже среди самой мелкой прислуги — сразу приказывай их схватить. Если другой кто так думает, то эти, конечно, осмотрительнее будут, но если подозреваешь — сообщай сразу мне.       — Да, дядя.       — Что тебе надо сейчас, его осмотреть подробнее?       — Да я недолго, буквально сейчас закончу.       Под наблюдением дяди она внимательно осмотрела рот, заглянула под веки и прощупала живот, а потом попрощалась, поклонилась и ушла, не мешая дяде смотреть на Цзян Фэнмяня и думать.       Да и работа ждать не собиралась.       Вэнь Жохань не знал, почему он беспокоится. Почему он вообще думает об этом.       Почему сердце замирает так же, как замирало, когда умирала Мэйли.       Даже сильнее.       Он твёрдо знал, что он любил Мэйли. Не как женщину — нет, наверное, он не умел любить кого-либо как женщину. Но она была ему самым дорогим другом на свете, и она подарила ему замечательных сыновей. А-Чжао… ну. А-Чжао сложно было назвать действительно замечательным, но по-своему — по-своему он был хорош.       Он любил Мэйли.       Он скорбел по ней до сих пор.       Он твёрдо знал, что не мог любить никого другого — не из семьи.       Покойная жена должна была навек остаться единственной — он действительно твёрдо это знал.       Так почему тогда он чувствует себя так? Почему возникают мысли о том, что Фэнмянь — это что-то очень, безумно важное?       Почему?       Он не знал ответа.       Но он, по крайней мере, твёрдо знал, что не может позволить себе его потерять. Уже — не потому, что трупы — это скучно. Уже — потому, что просто не может.       Мэйли никогда не была против его отношений с мужчинами — но она очень просила его уважать этих мужчин. Он плохо умел уважать, да. Он никогда не пробовал. Но теперь, чувствуя это, он думал о том, что может попробовать. Что ничего плохого от этого не случится.       Что Мэйли бы обрадовалась, если бы Цзян Фэнмянь когда-либо был для него не игрушкой, а любовником.       Цзян Фэнмянь равноправным любовником, конечно же, не будет… Но просто «не игрушкой»…       Это можно было попробовать.       Как бы он хотел увидеть Мэйли снова…       Мэйли бы сказала, что он дурак, наверное. Безотносительно, почему.       Он посмотрел в окно и увидел, как идёт куда-то А-Чжао — наверное, встречать свою шлюху. Сегодня должна была прилететь часть отряда из Пристани Лотоса — та, которая не осталась гарнизоном. Шлюха, вроде бы, там была. За А-Чжао маячил Чжулю, которого он же приставил к сыну. Зачем этому придурку телохранитель в твердыне ордена? Что он, собственной шлюхи боится? Телохранителя можно было бы приставить к более полезным делам, пока он тут по ордену шляется. Он же в ордене в безопасности. Надо будет с ним поговорить. И с Чжулю тоже.       Мысли плавно перешли на орденские дела, и через некоторое время Вэнь Жохань обнаружил себя бездумно смотрящим в окно.       Снова посмотрел на Цзян Фэнмяня.       И подумал внезапно, как странно его видеть таким. Неживым. Не улыбающимся. Не смотрящим со своей обычной мягкостью. Не рассказывающего что-то — чаще всего он рассказывал о своих детях. Не смущающимся от каких-нибудь его слов.       Хотелось увидеть его… живым.       Хотелось, чтобы он улыбался и смущался.       Вэнь Жохань задвинул поглубже эти внезапно возникшие мысли и решительно вышел из покоев, отведённых пленнику.       У него было слишком много дел, чтобы так долго раскисать над каким-то несчастным любовником.       Тем более, что он сам не знал, почему он так раскисает.