Не рви цветов

      Однако, несмотря на все свои мрачные мысли, Вэнь Цин тут же понеслась в покои Цзян Фэнмяня.       И даже успела раньше дяди.       Подняла несчастного, упавшего с кровати (и спасла этим очередную смену идиотов у дверей), напоила, дала лекарства, устроила сидя на подушках.       Уловила осознанный взгляд и сказала:       — Потом. При дяде молчите.       И вскоре послышались быстрые и резкие шаги, и вошёл дядя.       Вопреки ожиданиям Вэнь Цин, он встал в отдалении и молча подождал, пока она закончит осматривать Цзян Фэнмяня.       Вэнь Цин закончила, отошла к дяде и тихо сказала:       — Он ваш пленник, и ваша воля, что с ним делать, дядя, но я как целитель рекомендовала бы ему не беспокоиться и не напрягаться ни физически, ни морально.       Вэнь Жохань смотрел задумчиво и хмуро.       — Что ты посоветуешь? — неожиданно смиренно спросил он.       Вэнь Цин решила, что это хороший знак.       — Ну, например, сказать ему, что его дети живы, — предложила она. — Но, ещё, что очень важно, если он вам нужен живым, следите, чтобы рядом с ним не было ничего, чем можно было бы убить себя. Даже если очень мучительно.       В лице Вэнь Жоханя промелькнуло что-то, похожее на боль и ужас.       И исчезло.       Вэнь Цин не могла знать, исчезло ли оно вообще, или задержалось в нём, но просто глава Ордена очень хорошо умел скрывать эмоции.       Она коротко кивнула и вышла, закрыв за собой дверь.       И только строго посмотрела на стражников, и без того запуганных что слухами, что наглядной судьбой их предшественников.       Она подумала, что, наверное, нет ничего удивительного в том, что Цзян Фэнмянь решил сейчас очнуться. В конце концов, с таким сумасшедшим домом — удивительно, что у них ещё мёртвые вставать не начали.       Вэнь Жохань медленно подошёл к любовнику и опустился перед ним на колени. Он не думал. Он не сомневался. Он даже не знал, почему он это на самом деле сделал. Просто этот жест вышел у него удивительно естественно и плавно, спокойно, хорошо. Это ощущалось очень правильно и нужно, это было именно то, что надо было сделать.       Некоторое время он просто молча изучал лицо Цзян Фэнмяня, а тот просто смотрел на него.       Вэнь Жохань не знал, что сейчас можно сказать.       Цзян Фэнмянь знал — но для этого ему потребовалось прокашляться, совладать с непослушным голосом и решиться — что было, наверное, гораздо сложнее.       — Пожалуйста, скажи, что всё это было сном.       И это был вопрос — что ему теперь говорить? Вэнь Жохань хотел послушаться Вэнь Цин и поберечь его… но и лгать он ему тоже не мог.       Не мог.       — Нет. Не было. И я знаю, что ты меня никогда не простишь. Но твои дети живы, хоть я и не знаю, где они сейчас. И ты жив. И… я только сейчас понял, что ты мне нужен. Только сейчас, понимаешь? Я… на всё согласен.       Он толком не знал, что это означало. Что означало то, что он только что сказал. Но он был почти уверен, что, если Цзян Фэнмянь потребует умереть…       — Что, и умереть готов? — хрипло спросил Цзян Фэнмянь.       — Нет, — резко передумав, ответил Вэнь Жохань. — Если я умру, некому будет тебя защитить.       — Мне не нужна защита.       — А твоим детям?       — Ты не знаешь, где они.       Вэнь Жохань вздохнул.       Это было очень, очень тяжело.       Сделанное и ещё не сделанное будто бы давило на него огромным грузом, прижимало к земле, заставляло буквально хотеть лежать на полу, закопаться в землю, умереть и чтобы его закопали в землю.       Но он был сильным. Он только стоял на коленях. И он продолжал вести переговоры.       — Да. Но, если я умру, мой клан продолжит войну. И они погибнут. А так — я волен остановить войну.       Цзян Фэнмянь закрыл глаза и отвернулся.       Вэнь Жохань не знал, что ещё сказать.       Ещё некоторое время он так и стоял на коленях, смотря на любовника. Было сухо и горько.       И больно.       Он не любил чувствовать вину, но это и не была вина — это была безмерная тяжесть и боль. Какая-то сухая, давящая боль от осознания собственной ошибки. И глупости.       Он слишком долго пренебрегал своими чувствами и своим мужчиной.       Допренебрегался.       Это было больно.       — Тебя надо покормить, — наконец сказал он. — Подожди, я сейчас прикажу.       — Я не хочу, — тихо, едва слышно сказал Цзян Фэнмянь.       — Я знаю, — согласился Вэнь Жохань. И он действительно почему-то знал это. Он знал, что еда — это последнее, чего сейчас хотел бы его возлюбленный. Но он не мог это так оставить. — Но тебе это нужно. Чтобы жить. Ты не ел много дней, ты похож на собственную тень. Я знаю, что ты действительно хотел бы стать тенью, — и он почему-то тоже действительно знал это, — но, если ты станешь ею, ты больше никогда не увидишь своих детей, а они никогда не увидят тебя. А у меня не будет причин остановить войну.       Цзян Фэнмянь долго молчал. Вэнь Жохань стоял рядом на коленях и боялся к нему даже прикоснуться — хотя очень хотел.       — Ладно, — наконец ещё тише сказал он. — Давай свою еду.       Вэнь Жохань подорвался с места и быстрым шагом вышел за дверь.       И обнаружил там Вэнь Цин и служанку с подносом.       — Я распорядилась об обеде, потому что ему надо поесть, — пояснила Вэнь Цин. — Сейчас ему надо есть маленькими порциями и только мягкую рисовую кашу, иначе его тело не справится с едой. Но есть нужно обязательно. Дядя, вы позволите?       — Сам хотел это приказать, — честно признался Вэнь Жохань, чувствуя огромную благодарность такой внимательной и заботливой племяннице.       Он редко что-то чувствовал.       Он редко кого-то хвалил, кого-то благодарил, кому-то радовался. Кого-то любил.       Но в тот момент, когда он увидел живого Цзян Фэнмяня в сознании, ненавидящего и измученного, но живого, то что-то в нём сломалось.       И он — действительно — чувствовал.       И осознавал это.       Разумеется, он не поблагодарил Вэнь Цин ничем, кроме этого мимолётного признания в том, что она прочитала его мысли раньше, чем он сам об этом подумал.       Но он принял поднос и закрыл дверь.       Рисовой каши действительно было мало. Если бы Вэнь Цин не пояснила причину, он бы даже разозлился на это.       — Сам ложку взять можешь? — осторожно спросил Вэнь Жохань.       Цзян Фэнмянь слабо пошевелил пальцами, но ничего не ответил.       Вэнь Жохань немного подождал и сделал вывод, что он не может.       Он присел на край кровати, стараясь не касаться Цзян Фэнмяня даже бедром, взял в руки ложку и набрал немного каши.       — Я тебя покормлю, — как можно мягче сказал он. — Ничего плохого не сделаю, обещаю. Ты слышал, что сказала моя племянница, каши немного, съешь всё быстро. Не стесняйся, пожалуйста — в том, что я тебя покормлю, нет ничего постыдного.       Вэнь Жохань сам не знал, как, но откуда-то он точно знал, что Цзян Фэнмянь чувствует это постыдным. И, конечно же, что он не хочет принимать любую помощь из рук человека, сломавшего всё, что было в его жизни — но с этим уже ничего нельзя было поделать.       — Есть надо, чтобы жить, — как можно нежнее напомнил Вэнь Жохань. У него очевидно не получалась ласка, но он старался. — Или, если хочешь, я позову племянницу, она тебя покормит.       Цзян Фэнмянь слабо помотал головой. Ему не хотелось принимать такое из рук Вэнь Жоханя, но тем более ему не хотелось вмешивать в их дела и впускать в своё личное пространство незнакомую Вэнь Цин.       Он не понимал, что она и так уже слишком сильно в этом замешана.       Он слабо приоткрыл рот, и Вэнь Жохань тут же отправил туда небольшую ложку каши, чувствуя при этом почти дикую, неизбывную нежность.       У него был живой Мянь-Мянь, и он не представлял, что бы он делал, если бы это было не так.       И пусть он его ненавидел. Пусть ему было плохо. Пусть — того, что он сделал, уже не изменить никак.       Но он был живой.       Он был живой.