Не рви цветов

      Вэнь Жохань пришёл в покои Цзян Фэнмяня вечером. Цзян Фэнмянь спал, и он счёл, что так даже лучше. Встал на колени перед постелью, невесомо и безмерно нежно коснулся пальцами белой-белой, до мраморного, выступающей из-под одеяла руки. Взял эту руку и почти безумно и почти испуганно прижал к губам. И сидел так некоторое время, радуясь, что Цзян Фэнмянь не просыпается.       Ему бы будить Мянь-Мяня губами и руками, просыпаясь утром в его объятьях, или держа в своих объятьях его драгоценное тело. Ему бы видеть его улыбку и улыбаться ему в ответ, целовать уголки губ и его смеющиеся глаза, ему бы расчёсывать его волосы и заплетать ему немыслимые косы, ему бы одевать его по утрам и с ласками раздевать по вечерам…       У него ведь всё это было. Он мог всё это — пусть редко, нечасто, но было, было, у него это было…       У него никогда больше этого не будет.       Мянь-Мянь никогда больше не улыбнётся ему своей волей. Своею искренностью, своей радостью. Мянь-Мянь никогда больше не будет смотреть на него с теплом в глазах, никогда больше не обласкает его своим немыслимо ярким взглядом. Мянь-Мянь не дастся добровольно ему в руки, как дикая, запуганная человеком птица.       Мянь-Мянь любил его. И больше не будет.       Он его потерял.       Вэнь Жохань отпустил его руку, бережно положил туда, где она лежала до этого.       Это была ошибка. То, что он так долго не замечал свои чувства, то, что он так долго не понимал, что Мянь-Мянь ему ценнее всего на свете. И вот он дошёл до того, что действительно потерял его любовь и чуть не потерял его самого. Это была самая чудовищная ошибка в его жизни.       — Как мне вернуть всё, что ты потерял по моей вине? — прошептал он, смотря в пол, не смея посмотреть, не смея поднять глаза.       Улыбка Мянь-Мяня, его смеющиеся ресницы, его божественные морщинки вокруг глаз.       — Я согласен на всё, если будут живы мои дети.       Вэнь Жохань поднял голову так резко, что с него чуть не слетела заколка.       Цзян Фэнмянь лежал в той же позе с закрытыми глазами, но ресницы подрагивали.       — Ты не спишь, — констатировал Вэнь Жохань тихо.       Некоторое время Цзян Фэнмянь молчал. Потом обречённым полушёпотом спросил:       — Что ты хотел сделать со мной, пока я спал?       — Всего лишь посмотреть на тебя, — признался Вэнь Жохань, чувствуя себя так, как будто лжёт, хотя он не мог. — Посмотреть на тебя, пока ты спишь и не ненавидишь меня.       Цзян Фэнмянь повернул голову, как будто бы желая посмотреть на Вэнь Жоханя, но всё ещё не открыл глаз.       — Почему тебе вдруг стало это важно? — спросил он, едва шевеля губами. Вэнь Жохзань едва не засмотрелся на эти губы, на эти тёмные тени от ресниц на бледной коже — но разговор этот был слишком важен.       И очень сложен.       — Потому что я понял, — сказал он. — Я запрещал себе даже мысли о том, что я могу полюбить кого-то — до тех пор, пока не поверил в это. И я верил. Я верил в это, пока не понял, что чуть было не потерял тебя. Тогда я понял, что ты не просто… любовник для временного развлечения, не… игрушка, которую я могу сломать, если захочу. Да, я… попытался. И у меня… получилось. И теперь я ненавижу себя за это. Ты ведь… ты ведь любил меня, верно?       Вэнь Жохань, конечно, знал это. Цзян Фэнмянь был честен и с собой, и с ним, и был щедр на любые проявления своих чувств — словесные, жестовые, любые, его любовь чувствовалась в каждом взгляде. Но теперь, когда Вэнь Жохань потерял всё это, ему было почти жизненно необходимо ещё одно подтверждение того, что у него это действительно было. Болезненно необходимо.       — Да. Я любил тебя. — Жестоко, безжалостно, больно. Обоюдоострый меч, вонзающийся в них обоих этими словами. Прямо в сердце — и прямо насквозь. — Я знал, что я для тебя всего лишь игрушка. Но если я люблю, то я люблю, и это только моя проблема.       У Вэнь Жоханя болели колени — но он не мог иметь право поменять позу. Просто не мог.       — Что ж. Теперь я — твоя игрушка. Я сделаю всё, что ты пожелаешь, всё, что угодно. Но взамен я прошу тебя лишь… не бросать меня. Я умоляю тебя об этом. Я сделаю всё, что угодно.       — Ты предлагаешь мне стать падшей… шлюхой взамен на… жизни моих детей? — Бранное слово из уст Цзян Фэнмяня звучало до того сюрреалистично, что Вэнь Жохань вздрогнул и вцепился пальцами в край кровати. — Что ж, я согласен.       И у Вэнь Жоханя ушло некоторое время на то, чтобы понять, прочувствовать, осознать, что он сказал.       И пальцы сжались на дереве добела и до боли, и он до крови прокусил губу — и еле удержал свою руку на месте, не поддаваясь желанию пронзить себе грудь мечом, когда он заметил влагу на сомкнутых веках Цзян Фэнмяня.       Вдох.       Выдох.       Снова вдох.       Больно.       — Я не прошу тебя об этом. Я лишь умоляю тебя о том, чтобы ты был со мной рядом. Чтобы я мог в любой момент знать, что ты жив, и ты здоров, и у тебя всё хорошо. Ну… настолько, насколько это теперь возможно. Это ты можешь делать со мной всё, что захочешь — а я не посмею коснуться твоей руки без твоего разрешения. Я найду твоих детей, и я обеспечу им хорошую жизнь. Я отстрою Пристань Лотоса. Я остановлю войну, если ты захочешь. Я сделаю всё, что ты хочешь, только позволь мне смотреть на тебя.       Цзян Фэнмянь открыл глаза — и взгляд его его был болезненным и горьким, но ясным.       — Ты спасёшь моих детей? — спросил он окрепшим голосом.       — Да, — отчаянно сказал Вэнь Жохань.       — Ты не тронешь и отблагодаришь тех, кто спасал их всё это время?       Это было легко, кем бы они ни были.       — Да.       — Дай мне меч.       Как будто мир перевернулся.       Только что ведь они говорили о детях.       — Что?       — Меч. Или нож. Ты меня понял.       Вэнь Жохань поколебался.       — Только если ты не попытаешься убить себя.       Взгляд Цзян Фэнмяня чуть потеплел. Чуть-чуть, самую каплю, самую малость.       — Мы же уже договорились, что я меняю себя на жизни моих детей. Они мне важнее.       Вэнь Жохань медленно кивнул, не рискуя и доставая нож.       — Ты имеешь право. Что ты хотел бы сделать?       — Всего лишь убедиться, что ты не лжёшь и дашь мне сделать с тобой всё, что я захочу. — Цзян Фэнмянь постарался сесть на постели, и Вэнь Жохань поспешил помочь ему. — Не бойся, я не убью тебя.       И — он так редко видел такого Мянь-Мяня. Воина и главу Ордена, который на многое был способен.       Что ж. Теперь он сделал всё, чтобы Мянь-Мянь был с ним именно таким. Теперь он должен был к этому привыкать.       Пальцы Цзян Фэнмяня легли на нож уверенно. Он был слаб, и это было видно, но он знал, чего он хочет и что он сделает.       — Руки? Шея? Что ты хочешь?       И да, Вэнь Жохань был готов оголить ему горло. Сказал же, что не убьёт.       — Всего лишь руки.       Вэнь Жохань закатал рукава и послушно выставил руки пустыми ладонями вверх, безоружный, беззащитный, искренний.       И это было правильно.       Это единственное было правильно.       Нож проскользил от локтя, больно, противно, разрезая кожу до мгновенно выступающей крови.       Но обходя вены.       Всё предплечье, потом запястье, а потом и ладонь — до пальцев. И средний палец тоже был рассечён до ногтя.       Всего лишь линия.       Вэнь Жохань на его месте вырезал бы имя и принадлежность — достаточно глубоко, чтобы остались шрамы.       Мянь-Мянь был не такой. Ему не нужна была принадлежность.       Он всего лишь хотел доверия.       И Вэнь Жохань не дёрнулся. Он даже не напряг руку.       Кровь текла, исполосовав потёками кожу, и нож выпал на постель из ослабевших пальцев Мянь-Мяня.       — Порежь себе ладонь по линии жизни.       Доверие. Его ещё слишком долго восстанавливать. Хоть как-то. Но…       Нож снова заскользил по коже, медленно, чтобы больнее. Он этого заслуживал, и он это получит. Эту совсем не сложную малость…       Кровь. Много крови.       Мянь-Мянь должен был получить всё, чего желает.       — Дальше не надо. Я понял.       Вэнь Жохань, послушный раб своей ошибки, остановился и убрал нож, позволяя Мянь-Мяню видеть.       — Что ещё?       — Ты сделаешь всё?       — Я сделаю всё.       Цзян Фэнмянь смотрел больно и пронзительно.       И — с сомнением.       В нём было так много сомнения.       — Я разрешаю тебе поцеловать меня.       Мир перевернулся ударом в сердце.       Сомнения, сомнения, сомнения.       Это точно была ловушка, это точно была проверка — но он не имел права долго думать и не имел времени руководствоваться разумом.       — Куда? — отрывисто спросил Вэнь Жохань, задыхаясь и сам удивляясь тому, как он задыхается.       — Куда хочешь.       Вдох.       Выдох.       Вдох.       — Я точно имею на это право?       Он умрёт на месте, и Мянь-Мянь будет прав, прав, прав.       — Я разрешаю.       Ладно.       Ладно.       Он наклонился и мучительно медленно, мучительно нежно коснулся губ Цзян Фэнмяня, и тот приоткрыл рот, приглашая, и Вэнь Жохань с болезненной благодарностью принял его позволение, и сердце стучало так, как будто хотело сломать ему рёбра, и в ушах шумело, как будто он впервые, впервые, впервые целовал любимого, и он знал, что на самом деле он потрясающе целуется, но тут ему всё казалось, что он недостаточен, недостаточен, что он ужасен, как будто он впервые, впервые касался губ любимого, как будто он никогда раньше не получал подобных позволений.       На его грудь легла жестокая рука, отталкивая, и он послушно отстранился, дыша тяжело и мучительно, и удивился сам, когда мир вдруг предстал перед ним размытым, как через мутное и грязное стекло, и он сморгнул и не удивился, поняв, что это всего лишь слёзы.       И постель была вся в крови.       — Прости, — бессильно сказал Вэнь Жохань, не в силах прекратить плакать. — Прости.       Слёзы заливали его лицо, и он не мог, не мог их скрыть.       И Цзян Фэнмянь мучительно медленно протянул руку и коснулся его щеки пальцами, стирая слёзы.       — Можно? — сипло прошептал Вэнь Жохань, сам плохо понимая, что именно он имеет в виду.       — Можно.       И голос. Этот голос.       И Вэнь Жохань упал лицом в окровавленную постель, выпуская на волю свою вину и свою боль.       И только его руку нашла чужая рука, и он крепко сжал на ней пальцы, хватаясь за неё, как за соломинку. Удерживаясь на плаву.       И он не знал, сколько времени он плакал. Он только знал, что всё это время Мянь-Мянь не отпускал его руку.       Когда он поднял голову, Мянь-Мянь лежал, отвернувшись, — и видно было, что он безмерно устал от этого долгого разговора.       — Прости, — прошептал ему Вэнь Жохань. — Прости.       Цзян Фэнмянь шевельнулся и снова повернулся к нему, смотря замученно, но всё ещё ясно.       — Мой сын в Безночном Городе, — сказал он. — И завтра я хочу его увидеть. Но он болен, и это не должно ему навредить. Это ясно?       — Предельно, — кивнул Вэнь Жохань. — Я никому не причиню вреда. Даже предателям.       — У тебя нет предателей, — сказал Цзян Фэнмянь. — У тебя есть люди, которые тебя любят и знают тебя лучше, чем ты сам себя. Тебе повезло. И ты не заслуживаешь того, насколько. Сейчас ты пойдёшь приводить себя в порядок, а потом отправишься отдыхать. Судя по всему, ты уже завершил свои дела на сегодня.       — Да, — кивнул Вэнь Жохань. — И пошёл на рискованную наглость. — Ты… позволишь мне держать тебя на руках, пока служанки меняют тебе постель?       — Да, — кивнул Цзян Фэнмянь. — Но сначала ты забинтуешь руку и переоденешься.       — Хорошо. — Вэнь Жохань был почти счастлив. — Я сделаю всё, как ты скажешь. И скоро вернусь. Я люблю тебя, Мянь-Мянь.       — Я не ненавижу тебя, но пока не уверен в этом.       — Ты слишком добр. Ты прав в том, что я этого не заслуживаю.       — Иди и делай то, что я сказал.       И Вэнь Жохань был счастлив от того, что ему позволили быть рабом своей вины, а не жить с ней без единого шанса на искупление.