Не рви цветов

      Вэнь Цин даже не ругалась. Она вообще молчала и не комментировала, пока перебинтовывала ему руку, и Вэнь Жохань был безмерно благодарен ей за это.       И не только за это. Он, разумеется, уже всё понял.       И понял то, что это не было предательством.       Он был послушен и сделал всё в точности так, как велел его Мянь-Мянь. После перевязки пошёл и переоделся в чистое.       И только после этого приказал служанкам поменять постель Цзян Фэнмяню.       Мянь-Мянь устал, он спал и не проснулся, когда его подняли на руки. Но держать его всё равно было восхитительно — держать на руках существо, которое настолько им любимо, которое так нежно и прекрасно — это было нечто восхитительное, и Вэнь Жохань дал себе слово как можно чаще выпрашивать разрешение носить его на руках.       Он уложил Мянь-Мяня поудобнее, игнорируя взгляды служанок — и снова пошёл к Вэнь Цин. С его стороны было бы очень мерзко прийти к ней домой, не предупредив её саму.       — В каком состоянии Цзян Ваньинь, и что с ним случилось?       Вэнь Цин не испугалась. Он всегда ценил её отсутствие страха.       — Долгая история, что с ним случилось, и Цзян Фэнмяню она не понравится. Думаю, ему пока не стоит об этом знать, и это моя рекомендация, как целительницы.       Вэнь Жохань проглотил желание сказать ей, что это не ей решать.       Потому что она столько всего решила за него — а он об этом даже не знал. И, если бы она не решала всё это, он бы… он не знал, что бы было. Или знал. Дети Мянь-Мяня были бы мертвы, и это был бы конец всех концов. Вэнь Цин понимала его лучше, чем он сам себя понимал. И она решала за него лучше, чем он сам за себя решал.       Теперь он это понял.       Только ей он мог доверять во всём это проклятом Ордене.       Даже если несколько дней назад он назвал бы её предательницей, узнав о тех же самых её действиях.       Потому что мир перевернулся. Он перевернулся и открывал ему теперь самые странные свои грани, иногда раня их остротой, а иногда окутывая их светом.       — Я ничего ему не скажу.       Вэнь Цин сосредоточенно кивнула.       — Я не знаю, где и как, но их нашли Чжао и Чжулю. Конкретно Цзян Ваньиня. — И Вэнь Жохань знал, что побледнел, как молоко. Но она имела право это видеть. — Всё хуже, — усмехнулась она, увидев его реакцию. — Вэй Усянь имел хорошие отношения с моим братом. Поэтому он притащил Цзян Чэна к нам и упросил меня пересадить своё золотое ядро своему брату.       — Ты пересадила, — констатировал он шёпотом.       Он, может быть, и был идиотом. Нет, он однозначно и безусловно был идиотом. Но он понимал, что это значит.       Вэй Усянь, скорее всего, был мёртв.       — Я пересадила, — согласилась Вэнь Цин. — Но всё ещё хуже. Он солгал. И убедил меня солгать. Он убедил брата, лежавшего без сознания всё это время, что знает, где живёт Баошань Саньжэнь, у которой училась его мать, и что она может сделать ему золотое ядро с нуля. Вэй Усянь солгал брату, и тот не узнал, что он отдал ему своё золотое ядро. И поэтому Цзян Ваньинь не берёг его. И поэтому не помешал ему пойти ночью бегать по крышам. Вы ведь знаете этих Цзянов, они ведь идиоты без инстинскта самосохранения. У самого Вэй Усяня мозгов ведь не было о себе позаботиться.       «Ты не уберегла его.»       Он мог сказать, но какой ведь смысл? Она старалась, она хотела. Она не способна на всё, она целительница без власти и влияния, она не могла поставить стражу стеречь их.       Она была предательницей ещё этим утром.       Это его вина, что она не уберегла его. Это он не дал ей власти и влияния, это он заклеймил бы её предательницей.       — Как именно он от тебя сбежал?       — Одурманил моего брата травой в курильнице. Он ведь умён, если не по делу.       — Я найду его.       Он опять сорвался на шёпот.       Вэнь Цин это проигнорировала.       — Я была очень зла и сказала Ваньиню, откуда у него золотое ядро. Он знает.       И он понял.       — Цзян Фэнмянь хотел видеть сына.       — Он не должен сказать отцу.       Вэнь Жохань опустил голову.       — Я найду хотя бы его тело.       Вэнь Цин склонила голову набок и проигнорировала и это тоже.       — Пойдём, поговорите с ним, дядя.       О, он не хотел.       Но он должен был платить за свои ошибки.       А Вэнь Цин не должна была тащить на себе его жизнь одна.       (А Вэнь Цин не должна была тащить на себе его жизнь вообще.)       ***       А Вэнь Нин сидел и читал что-то своё, околоцелительское, а Цзян Чэн смотрел в стену с потерянным видом.       Переживал смерть брата.       А Вэнь Жохань смотрел на него из-за дверного косяка. И знал, что, если А-Сюй умрёт, А-Чжао так и продолжит развлекаться со своей шлюхой. Знал, что его дети никогда бы не отдали друг другу золотое ядро.       Знал, что теперь это и его дети тоже. Что он должен заботиться о них даже лучше, чем Мянь-Мянь.       Вэнь Цин смотрела на него выжидающе. И он знал, что она не сомневается в нём и не осуждает его — но её взгляд заставлял его осуждать самого себя.       И он наконец вошёл в комнату, в комнату к одной из своих бесконечных ошибок, чтобы встретиться с ней лицом к лицу.       И Вэнь Нин вскочил и побледнел, потому что он был верен сестре, но всё ещё считал их обоих предателями клана и Ордена. А Цзян Чэн сначала подорвался — а потом расслабился и стал смотреть непроницаемо. Он хотел встретить смерть с достойным лицом. И Вэнь Нин — он сжал пальцы на мече, а потом тоже стал смотреть на свою смерть без страха.       Почему они все не были его детьми?       Вэнь Жохань сел перед ними и посмотрел им в глаза, снова почему-то желая плакать, но зная, что не может.       Жестом указал Вэнь Нину сесть, чтобы не ощущать его над собой, выше себя, достойнее себя.       Они все не были его детьми, и они все были достойнее его детей в бесконечности раз.       И его. И его тоже.       — Цзян Ваньинь, — сказал он, контролируя голос, потому что он знал, что может сорваться. — Ты должен предстать перед своим отцом. Но ты не должен говорить ему, что Вэй Усянь потерял золотое ядро и, скорее всего, мёртв. Не потому, что я хочу солгать ему. Просто вы трое — единственный смысл жизни, который у него остался. Поэтому ему пока не нужно знать, что вас только двое. Тем более, что всегда есть надежда.       Он был врагом и смертью Цзян Ваньиня. Он просто не мог встретить в ответ согласия.       И сын его возлюбленного в ответ, конечно же, жестоко усмехнулся.       — Смерть — это лучшее, что теперь может встретить отец.       Что ж, если Цзян Чэн говорил с врагом, то ему, вероятно, и следовало быть врагом.       — Может быть, я не имею мудрости в этих вопросах, — смиренно согласился он. — Однако, пока жив твой отец, будешь жить и ты. И твоя сестра тоже не будет убита. Это решаю я, и я решил и решу. А ты можешь решать за себя. Ты можешь считать, что имеешь и право решать за отца. Но за свою сестру ты ничего не решаешь.       Почему лишь угроза убить всех будет способна получить согласие сына Мянь-Мяня?       Потому что это опять его ошибка. Потому что его ошибки слишком многое сделали в этом мире.       И теперь он вынужден платить не только болью.       Плотно сжатые губы, холодный взгляд.       А ведь он убил — его солдаты убили — и его мать тоже.       — Почему вы хотите жизни моего отца?       Потому что он самое ценное в этом мире.       — Потому что мне так захотелось.       — Понятно.       Понятно.       — Ты можешь пытаться меня убить. Я разрешаю. Но ты не исчезаешь из Безночного Города, слушаешься Вэнь Цин, не пытаешься убить никого другого. Твой отец всё ещё в моей власти, помни об этом. И тебя, и твою сестру можно убить с пытками. Очень мучительно.       Ненависть.       Ненависть во всём его существе.       — Я понял.       И Вэнь Жохань встал и вышел.       Он больше не мог.       — Предательница! — шипел Цзян Чэн где-то за спиной.       Вэнь Цин смеялась.       — Разве я говорила когда-нибудь, что я на твоей стороне, дурачок? Я всегда буду на стороне дяди. Что бы ни происходило и что бы ни произошло.       Он знал: она думала, он вышел и не слышит.