Right Here Waiting

Снег кружился за окном их маленького бунгало, пока Курт заканчивал развешивать гирлянду по перилам лестницы. Он оглядел комнату — два кожаных клубных кресла стояли навстречу друг другу, прямо напротив камина; рождественская ёлка, яркие цветные стеклянные шары на ней, маленькие фонарики. Большой радиоприёмник, расположенный в деревянном футляре, стоял в углу, а батареи уже затопили. Канун Рождества, и Курт был один. Он весь день старался занять руки и дарил подарки ближайшим родственникам. Началась вьюга, и он постарался вернуться домой пораньше — бампер на их Паккарде* теперь годился только в металлолом, шины были совсем стёрты, но новых они всё равно не получат — солдатам нужен каждый лоскуток для военных целей. Курт всегда по-своему трактовал слова о «солдатах на той стороне», когда бы он ни говорил их, где бы ни слышал. Они всегда превращались в имя «Блейн». Всё, что он делал, каждая кампания, в которой он участвовал, каждая военная облигация, что он покупал, каждый овощ, что он посадил, каждая сверхурочная смена на фабрике, каждое дополнительное движение, что он мог сделать, несмотря на повреждённое колено, которое помешало ему поступить на службу — всё было для Блейна. Чтобы помочь Блейну. Помочь Блейну настолько, что они больше не будут в нём нуждаться и отправят его домой, чтобы помочь вооружённым силам настолько, чтобы всё случилось завтра и Блейн был бы здесь, в безопасности в его руках, когда Курт проснётся в следующий раз. Курт проснулся от этих снов, рыдая в темноте, не переставая искать Блейна рядом с собой; эти сны, когда Блейн появлялся без предупреждения на пороге их дома, сны, где Курт ждёт его поезд на вокзале, а потом бежит сквозь туман ему навстречу, удивляя своих друзей, когда Блейн как обычно помашет им из-за угла дома. Он вошёл в их кухню — такую маленькую, такую практичную, такую современную — и вытащил новую банку варенья из кладовой, клубничное, сделанное из ягод, заботливо собранных с грядки на их заднем дворе. Курт всё вспахал — весь газон, который Блейн всегда ненавидел косить — и посадил овощи, картофель, морковку, бобы — всё, чтобы увеличить запасы в кладовой, чтобы пожертвовать как можно больше. Он оставил маленькую грядку с клубникой, спрятанную в углу — Блейн часто выскальзывал из постели летним утром, шёл босиком по траве, покрытой росой, чтобы собрать несколько ягод клубники и разделить их с Куртом на завтрак — и он оставил розовые кусты, что были посажены ещё прошлыми владельцами. Они выросли над забором и проросли сквозь него, что определяло главное — они смогли выжить и даже процветать, как только пустили корни, независимо от того, что случалось с ними. Совсем как любовь, какую испытывал Курт к Блейну, а Блейн к Курту — глубокую, вызывающую, бесповоротную и прекрасную. Кроме того, они давали плоды шиповника, которым Курт нашёл так много применений на кухне, что совсем не чувствовал себя виноватым из-за своих романтических мыслей. Клубничное варенье пошло на тосты, два или три печенья, оставшихся после Финна, отца и Кэрол — практически месячное количество потребляемого сахара, но если не съесть его весь в Рождество, то когда ещё? Чашка чая — Эрл Грей, но без ломтика лимона — и Курт вернулся в своё кресло в гостиной. Он поставил тарелку и чашку с блюдцем на маленький длинный столик рядом. Столик рядом с креслом Блейна был более устойчивый и массивный — Блейн имел привычку стучать по вещам, когда слушал напряженные моменты в радиопрограммах. Украшения в этом году были довольно сдержанными, если не сказать больше. Просто ёлка со стеклянными шарами, несколько ангелов, что принадлежали матери Курта, стояли на каминной полке, а также вечнозелёные гирлянды и несколько свечей, которые ждали, когда их зажгут. Курт зажёг огонь в камине чуть раньше. Сейчас там горел милое маленькое пламя, а ветки тихо потрескивали. Рядом, над лампой для чтения, висела веточка омелы — она всегда вызывала у Блейна улыбку. Курт взбил подушку на своём кресле, но никогда не трогал подушки Блейна, который оставлял их, когда уходил. Когда Блейн приходил домой, он мог усесться в кресло и совсем не волновался о состоянии подушек. Он потянулся, чтобы переключить волну — Радио Вооружённых Сил транслировало специальную программу на канун Рождества с мест по всему миру, большинство из них были секретными и их местонахождения не сообщали, поэтому солдаты, «парни на той стороне», могли услышать весточку из дома и свои фамилии — молитвы, надежды от тех, кто упорно и терпеливо ждал их дома; услышать хоть что-то. По радио звучал большой джазовый оркестр, который мог играть только в Нью-Йорке, короткие комедийные сценки, которые, как думал Курт, должны были быть из Голливуда, небольшие группы транслировались из какого-то секретного места — по акценту певицы Курт догадался, что это была Шотландия — а затем кто-то скрипучим голосом читал поэму «откуда-то из Европы». До Курта доносились слухи, что иногда официальными шифровками — так передавали и получали сообщения — в первые несколько недель он даже пытался понять их. Когда он понял, что даже не может сообразить, где код, а где настоящая песня, он сдался. После короткой паузы вновь зазвучал голос ведущего. — А теперь, ранее записанного для вас с засекреченного объекта, Радио Вооружённых Сил имеет честь представить одного из наших храбрых юношей, Капитана Военно-воздушных сил Соединённых Штатов Америки Блейна Андерсона, исполняющего особенную песню для всех вас, кто ждёт наших солдат дома. Курт изумлённо выдохнул, когда услышал имя Блейна, а затем встал и побежал к радиоприёмнику, чтобы увеличить громкость. Курт услышал, как Блейн прочистил горло, он закрыл глаза и представил его, стоящего перед микрофоном в только что выглаженной униформе цвета его глаз, когда он засмеялся. Он стоял твёрдо и ровно — исполнение никогда не заставляло Блейна нервничать, даже выступление перед миллионами людей по радио никогда бы не стало для него проблемой. Глаза Блейна были бы закрыты, на его лице играла лёгкая улыбка, его руки мягко сцеплены за спиной или держали бы микрофонную стойку — если бы он был там один. Я буду дома к Рождеству, Ты можешь рассчитывать на меня, Пожалуйста - будет и снег, и омела И подарки под елкой. Медовый звук голоса Блейна — голоса, который Курт не слышал в течение двух лет — прозвучал на радио, просто и без аккомпанемента. Курт опустился на колени прямо перед приёмником, делая звук ещё громче. Он протянул руку и принялся поглаживать дерево — подтёк от краски, который Блейн настоял оставить и клялся, что он такого же цвета, как волосы Курта летом. Вместе с музыкой вибрировал динамик под пальцами Курта. Он накрыл динамик всей ладонью, чувствуя вибрации голоса Блейна сквозь дерево почти так же, как чувствовал голос Блейна, приложив руку к его груди — когда Блейн пел ему перед сном, кисть Курта лежала на его обнажённой груди, их ноги были переплетены, а тела пресыщены. Сочельник застанет меня Там, где любовь играет отблесками света. Я буду дома к Рождеству, Если только в своих мечтах...** Курт не почувствовал, как слёзы заструились по его лицу, не чувствовал боли в коленях из-за того что долго провёл в таком положении — он чувствовал только Блейна. Счастье Блейна и вся радость в мире, доброта Блейна и его щедрость, его забота и любовь — они окутывали Курта. Во время этой короткой песни, которую, он знал, Блейн выбрал как тайное послание для них двоих, — они с Блейном были вместе. Так, как скоро будут снова вместе. Когда-нибудь, очень скоро. В мгновение, когда песня закончилась, Курт услышал шёпот Блейна. — Я люблю тебя, детка. С Рождеством. — Я тоже люблю тебя, — прошептал в ответ Курт. — Береги себя, дорогой. И возвращайся скорее. Рыдания Курта утихли лишь спустя несколько песен. Когда он, наконец, заполз обратно в своё кресло, всё его тело болело. Он пил чай, ел тосты и печенья, даже не чувствуя их вкуса, но не мог выкинуть их. Он в оцепенении разделся, заполз на накрахмаленные простыни и укрылся одеялом. Его воспоминания вернулись к песне, к сладкому голосу Блейна, который пел только для него, к теплу, вызванному этой песней — к теплу, которое, Курт знал, было в глазах Блейна, пока он пел её, к теплу в его улыбке, к теплу в его прикосновениях, к теплу его тела… Курт уснул.

♦ ♦ ♦

На следующее утро, рождественское утро, Курт открыл глаза, когда окутывающие его одеяла куда-то ускользнули и холодный воздух добрался до кожи. В свете раннего утра он увидел Блейна, улыбающегося ему с соседней подушки. Курт неторопливо изучал его, внимательно отмечая новые морщинки вокруг его глаз, серебристые волоски на висках. — Привет, детка, — голос Курта был грубым, его веки всё ещё сонно моргали. Он протянул руку и очертил контур губ Блейна кончиком пальца. — Я люблю тебя. Ты такой красивый. Я люблю тебя. Я хочу сказать тебе так много всего, но я не могу вспомнить ничего, пока я сплю. Это такой хороший сон, детка, и я не хочу, чтобы он заканчивался. Ты кажешься таким настоящим. Я чувствую, будто ты настоящий. Не хочу, чтобы сон заканчивался. Ты можешь остаться в этот раз подольше, детка? — Я останусь навсегда, — Блейн подался вперёд, лихорадочно прижимаясь губами к губам Курта. — Но это не сон, малыш. Не сон. Я здесь и больше никуда не уйду. Я дома. — Ты всегда так говоришь. В этих снах, — глаза Курта снова закрылись. — Я всегда верю тебе. Но ты всегда так говоришь, а потом я просыпаюсь, и я снова один. — Тогда я останусь до тех пор, пока ты снова не проснёшься. Но сначала, любимый, повернись. Я хочу обнять тебя. Курт перевернулся на другой бок, отвернувшись от Блейна, почти провалившись в сон снова. Он чувствовал руку Блейна на своей шее, а другую руку — на своей талии, Курт взял его ладонь и переплёл их пальцы. Блейн прижал их ладони к сердцу Курта. — Это всё, чего я хотел. Всё, что мне было нужно, — шептал Блейн ему на ухо. — Только ты. — Такой хороший сон, — бормотал Курт. — Такой настоящий. Ты такой настоящий. Такой прекрасный. Такой тёплый. Твоё тело. Такое тёплое. Всегда такое тёплое, кроме твоих ног. Никогда не понимал, почему твои ноги такие холодные. Глаза Курта в удивлении распахнулись, и он закричал, когда холодные пальцы Блейна коснулись его тёплых лодыжек. — О боже мой! Твои пальцы чертовски холодные, что ты делаешь?! В этом сне всё должно идти не так! Ты должен был начать целовать мою шею, а затем мы должны были заняться сексом! А не морозить мои гребанные ноги своими гребанными сосульками вместо пальцев! Блейн позади Курта скрутился от смеха, крепче сжав в руках своего любимого — своего, кхм, соседа — так крепко, что Курт не мог повернуться. Он сумел повернуть только голову, что увидеть, наконец-то по-настоящему увидеть, Блейна. Слёзы собрались в уголках глаз. Курт сел, и Блейн сделал то же самое. — О господи. Это не сон. Это правда ты. Ты правда здесь. — Я правда здесь, малыш. Я дома. Блейн ослабил хватку достаточно, чтобы Курт смог повернуться; оба потянулись, чтобы прикоснуться к лицам друг друга — они прикасались снова и снова, вытирая слёзы и в обожании прослеживая черты кончиками пальцев. — Моё плечо выпало из сустава после грубой посадки. А Воздушные Силы позволяют управлять бомбардировщиком, только если хорошо функционируют обе руки. Они уволили меня. Я хотел удивить тебя, поэтому не стал отправлять телеграмму. Курт не мог вымолвить ни слова. Слёзы снова потекли из глаз, у обоих. Блейн наклонился и прижал горячий поцелуй к любимым губам. — Я дома Курт, и никогда больше не оставлю тебя.